Эдуард Сероусов – Апгрейд (страница 15)
Варгас вошёл в командный центр в 08:43 – с планшетом, сухим видом человека, отработавшего ночную смену без сна, и галисийским акцентом, который у него всегда становился заметнее, когда он устал, – это была одна из вещей, которую Рид знал о Варгасе после восьми месяцев совместной службы.
– Итоговый доклад по операции отправлен в PACOM, – сказал Варгас. – Береговая охрана Йокогамы начала поиск покупателей улова Хашимото. Пока установлено трое. – Он поднял взгляд на Рида. – Сэр. Мы проверили улов тех семи лодок, которые задержали. Из них восьми лодок суммарный улов – около четырёх тонн рыбы.
– Уничтожить, – сказал Рид.
– Уже сделано. Но, сэр. – Варгас остановился. – Мы проверили его. Конструкции – во всех образцах. Во всех восьми уловах. Вся рыба в заливе этой ночью…
– Я понял, – сказал Рид.
– Тридцать тысяч тунцов отброшены за периметр, – сказал Варгас – ровно, по-военному. – Я пойду блевать.
Он повернулся и вышел из командного центра.
Рид смотрел ему вслед секунду. Потом посмотрел на Такеду.
Такеда смотрел на дверь, через которую вышел Варгас.
– Он хороший офицер, – сказал Такеда.
– Да, – согласился Рид.
Он встал. Взял свой собственный холодный кофе со стола. Выпил остаток.
За окнами командного центра рассветало над Токийским заливом – серое октябрьское утро, залив блестел неподвижно, горизонт был чистым. На поверхности воды ничто не говорило о том, что несколько часов назад там шло тридцать тысяч изменённых рыб, и что восемнадцать процентов из них всё ещё там, и что одна лодка ушла в Йокогаму раньше, чем её успели остановить.
Ничто.
Залив выглядел как всегда.
Глава 6. Хайнань
Влажность на Хайнане была физической – она входила в лёгкие вместе с воздухом и оставалась там, как будто снаружи и внутри было одно и то же. Нина знала этот климат: она провела здесь две недели в двадцать девятом году, другое задание, другое прикрытие. Тогда стояло лето, и было хуже. Сейчас октябрь, и влажность просто тяжёлая, а не невыносимая.
Автобус от аэропорта Санья шёл вдоль берега – справа море, слева пальмы, дорога хорошая. Нина сидела у окна и смотрела на море. Группа сидела вокруг – трое впереди, Гомез рядом. Они не переговаривались: на этом этапе операции все были инспекторами ВОЗ, все уже вошли в роль, и разговор на английском в автобусе был разрешён, но нежелателен. Нина читала ВОЗовский документ о биобезопасности лабораторий уровня BSL-3 на экране планшета – реальный документ, настоящий, восемьдесят страниц технических стандартов. Она его уже читала дважды. В третий раз он давал ей то, что нужно: легитимный повод не смотреть на Гомеза.
Гомез сидел справа и смотрел в окно. Тридцать один год, специализация по защищённым каналам связи, три операции в ЮВА. Рекомендации хорошие. Нина проверила последнюю операцию детально, как и планировала, – и нашла то, что при более внимательном взгляде было заметно: промежуток в три недели между завершением последней командировки и оформлением в её группу, который в личном деле был закрыт стандартной формулировкой «отпуск», но который по датам совпадал с периодом активности «Семян» в Бангкоке. Совпадение. Может быть совпадение.
Она решила наблюдать.
Комплекс «Наньхай-7» показался за поворотом неожиданно – белые здания среди зелени, современная архитектура с навесами, флагштоки у входа, небольшая парковка. Ничего тревожного. Именно это было тревожным.
Автобус остановился у ворот.
На входе их встретил молодой сотрудник в белом халате – Вэй Чжун, судя по бейджику, административный координатор. Нина дала ему документы ВОЗ первой: её удостоверение, список группы, официальное письмо о внеплановой инспекции. Письмо было датировано тремя днями назад – стандартный срок уведомления по протоколу ВОЗ. Она видела, как Вэй Чжун читал письмо с тем особым выражением, которое бывает у людей, которые знали об инспекции, но не знали точной даты.
Знали. Значит, уведомление прошло по правильным каналам. Значит, где-то внутри комплекса кто-то получил это уведомление и принял решение – не прятать, не ограничивать. Это уже информация.
– Добро пожаловать, – сказал Вэй Чжун на мандарине. – Профессор Сунь Вэй ждёт вас.
Нина кивнула. По-китайски, с северным акцентом:
– Спасибо. Мы хотели бы начать с ознакомления с объектом, прежде чем встречаться с руководством.
– Конечно. – Вэй Чжун уже разворачивался. – Прошу следовать за мной.
Они прошли через главный корпус – административный, стандартный, без особых примет. Нина фиксировала: камеры у входа, две, охранник у внутренних дверей, пропускная система по карточкам. Ничего военного. Охранник – в форме частного охранного предприятия, не НОАК. Карточка у Вэй Чжуна – зелёная, открывает внутренние двери. Это означало уровни доступа. Это означало, что не весь персонал знал о «Тяньминь».
У второго внутреннего периметра Вэй Чжун остановился.
– Медицинский блок, – сказал он. – Здесь – добровольцы. Профессор Сунь попросил меня передать: вы можете осматривать всё. Без ограничений.
Нина посмотрела на него.
– Без ограничений.
– Да. – Вэй Чжун открыл дверь карточкой. – Профессор говорит, что именно это и нужно – чтобы кто-то посмотрел.
Медицинский блок был чистым. Не стерильным – не операционной, не лабораторией с безвоздушным шлюзом – а просто медицински чистым: линолеумный пол без трещин, белые стены, люминесцентное освещение ровного спектра, запах антисептика. Нина ожидала что-то другое – более закрытое, более охраняемое, что-то, что соответствовало бы «несанкционированным экспериментам на людях». Вместо этого – больничный коридор.
И орхидеи.
Их принесли явно недавно – горшок стоял у окна в конце коридора, розовый дендробиум, немного помятый от транспортировки. Рядом с ним – ещё один горшок, белый фаленопсис. Кто-то из добровольцев принёс. Или для добровольцев.
Нина шла по коридору и фиксировала всё, что видела.
Двери в палаты – открытые. Не закрытые, не запертые. Открытые. Через несколько дверей она видела коек – стандартных больничных, заправленных. Часть коек занята: люди читали, разговаривали друг с другом, один мужчина лежал на спине и смотрел в потолок с видом человека, который думает, а не того, кому плохо. В конце коридора – что-то вроде общей комнаты, несколько человек сидели вместе, кто-то с книгой, кто-то за шахматной доской.
Медик из её группы – Сантос – шёл рядом и, не поворачивая головы, тихо произнёс по-английски с интонацией человека, просто комментирующего обстановку:
– Субъекты выглядят нормально.
– Вижу, – сказала Нина так же тихо.
– Это неожиданно.
– Да.
Из общей комнаты навстречу им вышел человек – пожилой, в белом халате, невысокий, с той осанкой, которая бывает у хирургов: чуть наклонённые вперёд плечи, привычка держать руки свободными. Нина узнала его по фотографии в личном деле, которое DIA собирало по перехватам: профессор Сунь Вэй, пятьдесят четыре года, онколог, Пекинский университет.
Он выглядел как человек, который нормально спал эту ночь.
– Инспектор Ли, – сказал он на мандарине. – Рад, что вы приехали.
Нина пожала ему руку.
– Профессор Сунь. – Она оценила рукопожатие: твёрдое, не демонстративное. – Мы хотели бы начать с документации. Протокол исследования, список участников, данные по динамике состояния.
– Конечно. – Он кивнул так, как кивают люди, которые ждали именно этого вопроса. – Всё готово. Пройдёмте в мой кабинет.
Кабинет Суня был рабочим – стопки распечаток, три монитора, на одном из которых шёл непрерывный вывод данных мониторинга, доска с какими-то схемами у стены. Не кабинет руководителя секретной программы. Кабинет учёного.
На столе лежала папка.
Не тонкая – толстая. Несколько сантиметров бумаги.
Сунь взял её и протянул Нине.
– Полная документация по программе «Тяньминь», – сказал он. – Протокол, данные по всем участникам, динамика состояния, результаты лабораторных анализов, видеозаписи контрольных интервью. – Пауза. – Это всё.
Нина взяла папку. Она весила как следствие.
– Вы подготовили это к инспекции, – сказала она.
– Я подготовил это полтора месяца назад, – сказал Сунь. – Когда понял, что рано или поздно кто-то придёт. – Он сел за стол. – Я хотел, чтобы когда придут – всё было готово.
Нина смотрела на него.
Оперативная подготовка давала ей следующее: человек, который готовит документацию к инспекции заранее, – либо очень самоуверен, либо хочет, чтобы его нашли. Оба варианта требовали проверки. Третий вариант – ловушка. Она его пока не исключала.
– Почему вы хотите, чтобы об этом узнали, – сказала она. Не вопрос.
Сунь посмотрел на неё долго – с тем выражением, которое Нина научилась читать у опытных людей: он оценивал, стоит ли говорить правду этому конкретному человеку.
– Моя жена умерла от глиобластомы, – сказал он наконец. – Одиннадцать месяцев от постановки диагноза. Нейрохирург, химиотерапия, протонная терапия, клинические испытания двух экспериментальных препаратов. Одиннадцать месяцев. – Он говорил ровно, не как о личной трагедии, а как о клинической истории. – Конструкции, которые мы изучаем, остановили прогрессию глиобластомы у одного из первых морских млекопитающих в карантинной зоне. Полная регрессия за четырнадцать дней. Я видел данные. – Пауза. – Я врач. Я нашёл то, что лечит рак. Я не намерен это прятать.