Эдуард Сероусов – Апгрейд (страница 16)

В комнате было тихо. За стеной – приглушённые голоса из коридора.

– Вы понимаете, что программа проводилась без международной санкции, – сказала Нина.

– Я понимаю. И я принимаю последствия. – Он открыл один из мониторов на данных мониторинга. – Но сначала посмотрите на данные. Пожалуйста.

Нина провела в кабинете Суня сорок минут.

Это выходило за рамки оперативного плана – план предусматривал беглое ознакомление, копирование данных, выход. Не сорок минут с руководителем программы за документацией. Но данные требовали сорока минут, потому что данные не укладывались в то, что она ожидала найти.

Сто двадцать семь участников на текущий момент. Возраст от двадцати одного до шестидесяти восьми лет. Диагнозы: глиобластома, рак поджелудочной железы, прогрессирующая рассеянная форма бокового амиотрофического склероза, несколько случаев редких нейродегенеративных заболеваний. Все – терминальные на момент включения в программу или с прогнозом менее двух лет.

Все – добровольцы. Нина прочитала информированное согласие нескольких участников. Документ был объёмным и конкретным: им объяснили, что именно делают конструкции, объяснили на уровне, который можно было понять без специального образования. Там было написано «необратимые изменения». Там было написано «неизвестные долгосрочные последствия». Там было написано, что они могут отказаться в любой момент до начала процедуры.

После начала – нельзя.

Данные по динамике состояния были таблицами, которые Нина умела читать: показатели опухолевых маркеров, МРТ до и после, нейрокогнитивные тесты, биохимия крови. Она не была врачом, но она работала с медицинскими данными достаточно долго, чтобы понимать направление динамики.

Направление было вверх.

Не у всех – трое участников выбыли из программы на ранних этапах без изменений в состоянии. У двух – нейтральная динамика. У остальных ста двадцати двух – регрессия заболевания. Скорость разная, степень разная, но направление одинаковое.

– Это реально, – сказала она – не Сунью, а себе. Вслух, потому что иногда нужно услышать это своим голосом.

– Реально, – подтвердил Сунь. Он не торжествовал – просто констатировал.

Нина отложила папку. Взяла свой планшет – официальный, ВОЗовский, с функцией копирования данных. Посмотрела на Суня.

– Я могу скопировать документацию в нашу систему.

– Я скопирую сам, – сказал Сунь. – Мне не нужно, чтобы это выглядело как изъятие. Это должно выглядеть как передача.

Разница была в юридическом смысле существенной. Нина это понимала и Сунь это понимал, и оба они понимали, что оба понимают.

– Хорошо, – сказала Нина.

Пока Сунь копировал файлы на защищённый носитель, Нина вышла в коридор.

Технический специалист её группы – Ямада – работал у серверной стойки в конце коридора: Вэй Чжун показал им серверную в начале осмотра, объяснил структуру хранения данных. Сейчас Ямада копировал второй, независимый массив данных – на случай если Сунь передаст неполную версию, отредактированную. Стандартная перекрёстная верификация.

Гомез стоял рядом с Ямадой.

Нина остановилась в дверях серверной. Гомез стоял спиной – правильная позиция, прикрывал Ямаду с тыла, логичная позиция для офицера связи на операции. Его руки были свободны, оружие скрытое, как у всех.

Нина смотрела на его руку.

Левая рука была у бедра. Правая – чуть впереди, у кармана куртки, где у него был личный коммуникатор. Не служебный – личный. Нина видела это в ориентации плеча: когда человек касается устройства в кармане, плечо чуть разворачивается вовнутрь.

Она не подошла. Повернулась и пошла по коридору к общей комнате.

В общей комнате было семь человек.

Нина вошла – коротко кивнула Сантосу, который уже там был, осматривал добровольцев с медицинской стороны. Добровольцы смотрели на неё с любопытством, без страха: инспекторы ВОЗ для них, судя по всему, означали что-то официальное и внешнее, но не угрозу.

У стены за шахматной доской сидели двое. Один – пожилой мужчина с очень прямой спиной, несмотря на, судя по данным, БАС. Второй – молодой, лет тридцати двух, в простой тёмной футболке, с тем видом сосредоточенности, который бывает у людей, которые любят то, что делают. Они играли в молчании, которое было не неловким, а рабочим.

Молодой поднял взгляд.

Нина увидела, как он её узнал – не как инспектора ВОЗ, не как незнакомца. Узнал её. Небольшое расширение зрачков, секундная пауза перед тем, как рука с шахматной фигурой завершила движение. Он поставил ладью. Опустил руку. Посмотрел на доску.

Нина прошла к окну и стала смотреть на двор.

Она перебирала: кто это. Шанхай, предположительно. Биохимик. Возраст совпадает. Нет, это не возраст – это лицо. Фуданьский университет, аспирантура, две тысячи семнадцатый, она там была полгода под другим прикрытием, совсем другим. Неужели.

Мужчина встал из-за шахматной доски – негромко попросил партнёра подождать, тот кивнул – и подошёл к столу с водой у противоположной стены. Налил стакан. Встал рядом с Ниной у окна.

– Хороший вид, – сказал он по-мандарински. Спокойно, в пространство.

– Да, – согласилась Нина.

– Меня зовут Ли Мин, – сказал он. – Инженер. Шанхай. – Пауза. – Мы учились в одном городе. Я думаю.

Нина смотрела во двор.

– Я из Манилы, – сказала она.

– Конечно, – сказал Ли Мин. – Прошу прощения, я перепутал.

Он отошёл к шахматной доске.

Нина оставалась у окна ещё минуту. Он не сказал «я тебя знаю» – он сказал «я думаю». Он оставил ей выход. Это означало, что у него был мотив молчать. Мотив молчать у добровольца в секретной программе мог быть только один: он не хотел, чтобы операция была остановлена.

Это была информация.

В 11:20 Нина вернулась к Сунью.

Он передал ей носитель с данными – небольшую карту памяти, защищённую, стандарт военного класса. Нина взяла её, не проверяя при нём.

– Вопрос, – сказала она.

– Да.

– Третья группа. В перехваченных переговорах упоминалось, что они просили не закрывать программу. Срок их наблюдения истёк.

Сунь смотрел на неё. Он не удивился тому, что она знала о перехватах – или не показал, что удивился.

– Да, – сказал он.

– Почему они просили остаться.

– Потому что им лучше, – сказал Сунь. – И они знают, что если программа закроется – они потеряют возможность продолжать наблюдение, потеряют медицинскую поддержку. Часть из них – больные люди, которые впервые за годы чувствуют себя лучше. – Он помолчал. – Но это не вся причина.

– Остальная.

– Они хотят видеть, что будет дальше. – Сунь произнёс это просто, как очевидный факт. – Конструкции изменили их. Не только физически. Они думают иначе – быстрее, шире, с паттернами, которых раньше не замечали. Они хотят понять, куда это ведёт. – Пауза. – Это не зависимость. Это – интерес.

Нина записала это в блокнот – мысленно, потому что физический блокнот сейчас был неуместен. Интерес. Они хотят видеть, что будет дальше. Это было другим объяснением, чем то, которое она рассматривала. Это было честным объяснением.

– Их удерживают здесь силой, – сказала она. Не утверждение – проверка.

– Нет, – сказал Сунь. – Они могут уйти. Двое ушли на прошлой неделе – семейные обстоятельства. Мы помогли с транспортом.

– Отслеживаете их.

– Наблюдаем – с их согласия. По медицинскому протоколу.

Нина закрыла блокнот.

– Профессор Сунь. – Она произнесла это по-другому – не как инспектор, а просто. – Вы понимаете, что будет, когда эти данные попадут в Вашингтон.

Сунь посмотрел на неё долго.

– Я понимаю, что будут попытки остановить программу, – сказал он. – Юридические и, возможно, другие. – Он не отвёл взгляда. – Я понимаю, что меня, вероятно, арестуют. – Пауза. – Но данные уже существуют. Сто двадцать семь человек с измеримыми результатами уже существуют. Это нельзя засекретить так, чтобы это не вышло.

– Вы в этом уверены.

– Я в этом надеюсь, – сказал Сунь. И впервые за разговор в его голосе появилось что-то человеческое – не расчёт и не убеждённость, а просто усталость человека, который принял решение давно и с тех пор живёт с последствиями. – Это разные вещи.

В 12:45 группа разделилась для финального осмотра.