Эдуард Сероусов – Анатомия измены (страница 2)

– Не сразу, – Алексей покачал головой. – Я хотел, чтобы они сами выдали себя. Мы ужинали, пили вино, разговаривали о пустяках. Максим был великолепен – непринуждённый, остроумный. Рассказывал о своей работе, о книге, которую пишет. О том, как интересно наблюдать за людьми, которые лгут сами себе. Смотрел на меня, говоря это. А я смотрел на Ирину.

Соловьёв наблюдал за Морозовым, отмечая мельчайшие изменения в его лице.

– Что спровоцировало конфликт?

– После ужина Ирина пошла на кухню. Я последовал за ней. Спросил напрямую, спит ли она с Максимом. Она отрицала, конечно. Тогда я показал ей фотографии, – Алексей сглотнул. – Она расплакалась. Не извинялась, не оправдывалась. Просто сказала, что я никогда не понимал её. Что с Максимом она чувствует себя настоящей. Десять лет, – его голос дрогнул, – десять лет брака, а я, оказывается, даже не знал, кто она.

– Что было дальше?

– Мы вернулись в гостиную. Я был… не в себе. Начал обвинять Максима, показал фотографии всем. Вера выглядела шокированной. Она не знала, во что оказалась втянута. Ирина кричала, что я следил за ней, что это вторжение в её личную жизнь. Максим сохранял поразительное спокойствие. Сказал, что понимает мой гнев, но насилие ничего не решит.

– Было насилие?

Алексей долго смотрел на свои руки, прежде чем ответить.

– Я ударил его. Один раз. Он не сопротивлялся, даже не пытался защититься. Это взбесило меня ещё больше. Ирина встала между нами. Кричала, чтобы я остановился. А потом… – он запнулся.

– Что потом, Алексей Сергеевич?

– Вера сказала нечто странное. Что мы все – участники эксперимента. Что Максим манипулирует нами. Она достала диктофон, начала воспроизводить какую-то запись. Голос Максима, говорящего о нас как о подопытных кроликах. О том, как идеально мы подходим для его исследования самообмана в отношениях.

Морозов замолчал, погрузившись в воспоминания.

– Продолжайте, – мягко подтолкнул его Соловьёв.

– Всё произошло очень быстро. Максим попытался отобрать диктофон у Веры. Я попытался остановить его. Ирина кричала. Кто-то опрокинул столик с напитками. Разбилось стекло. А потом я увидел пистолет.

– Чей пистолет?

– Не знаю, – Алексей покачал головой. – Честно, не знаю. Он просто появился. В руках Максима. Или Веры. Всё происходило слишком быстро, слишком хаотично. Помню только, что мы с Максимом боролись за оружие. Ирина пыталась нас разнять. Вера кричала. А потом раздался выстрел.

– И что вы увидели, когда всё закончилось?

Алексей Морозов поднял глаза на следователя. В них стояли слёзы.

– Кровь, – сказал он тихо. – Много крови. И шок на лицах всех присутствующих. Включая моё собственное.

Глава 2

Москва, десять лет назад. Большой зал консерватории утопал в сиянии хрустальных люстр. Алексей Морозов, тогда ещё просто амбициозный двадцативосьмилетний финансист, отрабатывал «светскую повинность» – благотворительный концерт классической музыки, куда его затащил старший партнёр фирмы.

«Клиенты любят культурных финансистов, Лёша. Это показывает, что мы не просто считаем деньги – мы ценим прекрасное», – говорил Антон Васильев, похлопывая его по плечу.

Алексей скучал. Он ценил прекрасное, но не в виде бесконечных фортепианных пассажей, смысл которых ускользал от его прагматичного ума. Он вежливо аплодировал каждому выступлению, украдкой поглядывая на часы и прикидывая, когда можно будет незаметно улизнуть.

А потом на сцену вышла она.

Стройная фигура в строгом чёрном платье, тёмные волосы, собранные в элегантный пучок. Она не улыбалась, когда села за рояль, её лицо было сосредоточенным, почти отрешённым. А затем её пальцы коснулись клавиш.

Это была Ирина Новикова, её имя Алексей прочитал в программке позже. Двадцатипятилетняя пианистка, лауреат нескольких престижных конкурсов, подающая большие надежды.

Впервые за вечер Алексей слушал по-настоящему. В её исполнении даже непонятная ему классика обретала смысл – это был рассказ без слов, история, которую она рассказывала через музыку. История о страсти, потере, надежде и возрождении.

Когда она закончила играть, в зале на мгновение повисла тишина, а затем раздались оглушительные аплодисменты. Алексей аплодировал, не отрывая взгляда от её лица. Она улыбнулась – впервые за вечер – и в этой улыбке было столько света, что у него перехватило дыхание.

– Ты должен познакомиться с ней, – сказал Антон после концерта, заметив его интерес. – Я знаком с организаторами, они устраивают небольшой приём для артистов. Нас пригласили.

Позже, на приёме, Алексей наблюдал за ней издалека. В неформальной обстановке она казалась другой – более живой, но в то же время более уязвимой. Она стояла в окружении людей, но выглядела странно одинокой.

Их представили друг другу случайно – он направлялся к бару, она – к выходу на террасу, и они столкнулись в дверях.

– Ирина, позволь представить тебе Алексея Морозова, он работает в финансовом секторе, – сказал общий знакомый. – Алексей, это Ирина Новикова, наша восходящая звезда.

– Ваше выступление было… потрясающим, – сказал Алексей, пожимая её тонкую прохладную руку.

– Спасибо, – она улыбнулась той же светлой улыбкой, что и на сцене. – Вы любите Шопена?

– Честно говоря, я почти ничего не понимаю в классической музыке, – признался он. – Но когда вы играли, я вдруг понял, о чём эта музыка.

Ирина смотрела на него с лёгким удивлением.

– И о чём же?

– О человеке, который нашёл то, что искал всю жизнь, но не может удержать это в руках, – ответил Алексей, сам удивляясь своим словам. – О красоте, которая всегда рядом, но всегда недосягаема.

Она молчала, изучая его лицо, словно видела что-то новое, неожиданное.

– Вы только что описали суть ноктюрна ми-минор, – тихо сказала она наконец. – Большинство людей слышат в нём только грусть, но не понимают, о чём эта грусть.

Они проговорили до конца приёма, и он вызвался проводить её домой. Шли пешком, хотя была поздняя осень и моросил дождь. Алексей держал над ней зонт, слушал её рассказы о музыке, о концертах, о жизни постоянного странника – от конкурса к конкурсу, от города к городу.

– Звучит романтично, – сказал он.

– Романтично, но утомительно, – ответила она с грустной улыбкой. – Иногда мне хочется просто… остановиться. Пустить корни. Понимаете?

Он понимал. Сам прошёл долгий путь от провинциального города до Москвы, от студента на стипендии до перспективного финансиста.

Их первое свидание состоялось через неделю. Потом второе, третье. Они ходили в кино, в кафе, в парки. Он впервые за долгое время чувствовал себя свободным от гонки за успехом, от необходимости постоянно доказывать свою ценность. С ней можно было просто быть собой.

Спустя три месяца Ирина уехала на гастроли в Европу. Они созванивались каждый день, но ему не хватало её присутствия, её тихого смеха, её способности видеть красоту в самых обыденных вещах.

Когда она вернулась, что-то изменилось. Она была рассеянной, нервной, постоянно массировала правую руку.

– Что случилось? – спросил он однажды вечером, когда они сидели в её маленькой съёмной квартире.

Ирина долго молчала, глядя в окно на моросящий дождь.

– Я больше не могу играть, – наконец сказала она так тихо, что он едва расслышал. – По крайней мере, не так, как прежде.

Она рассказала о боли в руке, которая началась ещё до отъезда, но которую она игнорировала. О том, как во время турне эта боль усилилась, как она выступала на обезболивающих, как после одного концерта её пальцы просто отказались подчиняться.

– Тендинит, – сказала она безжизненным голосом. – В тяжёлой форме. Врачи говорят, что это результат многолетних перегрузок. Мне нужно длительное лечение, возможно, операция. И даже после этого… – она не закончила фразу.

– Ты сможешь играть для себя, – мягко сказал Алексей, сжимая её здоровую руку. – И есть другие пути в музыке. Преподавание, например.

Ирина невесело усмехнулась.

– Я не училась годами, чтобы стать преподавателем в музыкальной школе, – в её голосе впервые прозвучала горечь. – Вся моя жизнь была подчинена одной цели. Я не умею ничего другого, не знаю, кто я без музыки.

В ту ночь Алексей принял решение. Ирина спала, уткнувшись ему в плечо, её лицо во сне было беззащитным и юным. Он будет её опорой. Даст ей новую жизнь, новую цель. Защитит от неопределённости и страха.

Через месяц он сделал ей предложение. Она согласилась не сразу – сомневалась, спрашивала, не слишком ли он торопится, не жалеет ли он о своём решении.

– Я никогда не был так уверен ни в чём, как в тебе, – ответил он, и это была правда.

Их свадьба была скромной. Родители Алексея не одобряли его выбор – хотели для сына «перспективную» жену, с хорошими связями или хотя бы с деньгами. Мать Ирины, женщина с усталым лицом и вечно дрожащими руками, смотрела на Алексея с настороженным благоговением, словно не веря, что её дочери так повезло.

Первый год был счастливым. Алексей с головой ушёл в работу, стремясь обеспечить им лучшую жизнь. Ирина занималась их новой квартирой, превращая безликое пространство в уютный дом. Она прошла курс лечения, её рука постепенно восстанавливалась, но о возвращении к концертной деятельности речи не шло.

– Ты не скучаешь по сцене? – спросил он однажды, когда они ужинали дома.

– Иногда, – ответила она с лёгкой улыбкой. – Но я нашла другие интересы. Думаю заняться дизайном интерьеров, у меня вроде неплохо получается, – она обвела рукой комнату, которую преобразила своими силами.