Эдуард Подвербный – Цикличность души. Теория перерождений (страница 2)

Мать взяла его на руки, прижала к груди.

— Пойдём, Лёвушка. Домой.

Домой. Лев не знал этого слова. Но оно ему определённо нравилось. После этого слова ему становилось теплее внутри.

Он уснул по дороге — в автобусе, под мерный гул мотора. И ему приснилось лицо. Женское. Красивое. Оно улыбалось, а потом начало распадаться — как отражение в воде, когда бросаешь камень.

Лев проснулся в слезах.

Мать гладила его по голове.

— Снова?

Он не мог ответить. Он уткнулся носом в её шею, вдохнул «Красную Москву» и понял: это лицо — не её. Другое. То, которое он потерял ещё до того, как научился помнить.

Прошли недели. Луч по-прежнему падал на подоконник в одно и то же время. Лев научился следить за ним взглядом. И каждый раз, когда свет касался белой краски, он замирал. А потом начинал плакать.

Отец говорил: «Избаловали». Мать молчала. Она просто брала его на руки и носила по комнате — туда-сюда, туда-сюда.

Лев не понимал, почему плачет. Но подсознание помнило. Оно помнило свет, который вдруг стал тесным. Оно помнило боль в лёгких, когда воздух ворвался в первый раз. Оно помнило руки, которые держали его тогда — и которые держали его сейчас.

Он не знал, что это называется «смерть» и «рождение». Он просто плакал.

Улыбался Лев очень редко. Когда мать брала его на руки сразу после кормления. Когда солнечный луч падал не на подоконник, а на его одеяло. Когда отец, сам того не замечая, напевал что-то тихое и грустное.

В эти секунды Лев забывал, что ему страшно. Он просто был. Но страх возвращался. Всегда.

Шли месяцы. Лев научился сидеть. Потом ползать. По комнате, по кухне, к окну — где каждое утро падал тот самый луч. Он сидел на полу, подставлял ладошки под свет и смотрел, как он течёт сквозь пальцы. И ему казалось — нет, он чувствовал, — что сквозь пальцы течёт не только свет. Что-то ещё. Что-то, что он потерял и никогда не найдёт.

Мать находила его у окна и удивлялась:

— Что ты там всё смотришь?

Лев не отвечал. Он ещё не умел говорить.

Но скоро научится.

И тогда — тогда он забудет всё окончательно.

А пока — пока он просто плакал. И улыбался. И тянул руки к лучу, который падал на подоконник ровно в 7:42.

Глава 3. Первый звук

Лев рос. Не быстро и не медленно — как все обычные дети. Вера кормила его, купала, пеленала. Эдуард возвращался с завода, устало целовал жену в щёку, заглядывал в кроватку.

— Спит?

— Сначала плакал, — отвечала Вера. — Потом уснул.

— Когда ж он не плакал?

Вера на это не отвечала. Она сама не знала, почему сын такой беспокойный. Врачи говорили: «здоров». Старухи шептали: «сглазили». Но Вера не верила ни в то, ни в другое. Она просто носила Льва на руках, когда он плакал, и молчала.

В семь месяцев Лев научился полноценно сидеть. В восемь — ползать. В девять — вставать там, где есть опора, держась за перекладину кроватки.

И каждый день, ровно в 7:42, когда солнце касалось подоконника, он замирал.

Вера заметила это не сразу. А заметив — удивилась.

— Посмотри, Эдуард. Он смотрит на свет как заворожённый.

Эдуард хмыкнул.

— Солнце. Все дети любят солнце.

— Но он не просто любит. Он... ждёт его.

— Выдумываешь.

Вера не выдумывала. Она сидела рядом с ним каждое утро и видела: за минуту до того, как луч падал на подоконник, мальчик поворачивал голову к окну, прямо как по часам. Не к двери, не к матери — к окну. Будто чувствовал приближение этого света.

Луч падал. Лев замирал. Смотрел. Потом начинал плакать.

Почему — никто не знал.

В десять месяцев Лев произнёс первый слог.

— Ма, — сказал он, глядя на Веру.

Вера заплакала от счастья.

— Слышишь, Эдуард? Он сказал «ма»!

Эдуард стоял в дверях, держал газету и делал вид, что не растроган.

— Скажет «па» — тогда приходи.

Лев посмотрел на отца и заплакал.

— Вечно ты его пугаешь своим голосом, — сказала Вера.

— Я ничего не сделал.

— Ты просто стоишь. Этого уже достаточно.

Лев плакал не от страха. От тоски. Без причины. Без памяти. Просто — от тоски.

Шли месяцы.

Лев научился ходить. Сначала вдоль кроватки, потом по комнате, держась за мамину юбку. Он падал, вставал, падал снова. Вера не бросалась поднимать — ждала, пока сам встанет.

— Пусть учится, — говорил Эдуард. — Мужчина должен быть стойким.

Лев не знал, что такое мужчина и что такое стойкость. Он просто чувствовал: падать — это привычно. Будто он падал уже много раз. И каждый раз вставал. И каждый раз болело одинаково.

Однажды, когда Льву было год и два месяца, он увидел в шкафу отцовский карандаш. Толстый, красный, заточенный. Лев взял его. Не для того, чтобы рисовать — для того, чтобы держать.

Он поднял карандаш над головой. Замер. Медленно опустил.

Вера смотрела из кухни.

— Эдуард, иди сюда.

— Что там?

— Иди посмотри.

Эдуард вошёл в комнату и замер.

Лев стоял посреди комнаты, держа карандаш в правой руке — не как оружие, не как игрушку. Он держал его так, будто в руке была не деревяшка, а власть над целым миром. Рука плавно пошла вверх, потом в сторону, потом замерла.

Он двигался как дирижёр.

— Это как? — тихо спросил Эдуард.

— Я не знаю, — ответила Вера. — Никогда ему не показывали.

— Может, в кино видел?