Эдуард Подвербный – Цикличность души. Теория перерождений (страница 1)

Эдуард Подвербный

Цикличность души. Теория перерождений

Глава 1. Закат

Пальцы Льва Эдуардовича, иссохшие от времени, дрогнули на больничной простыне. Белой, казённой, пахнущей хлоркой.

Он лежал в палате на третьем этаже городской больницы — той самой, где когда-то, в сорок четвёртом, умирал от воспаления лёгких его отец. Лев тогда стоял у окна и смотрел, как военный санитарный грузовик увозит раненых. Снег падал на бинты, на носилки, на лица, которых он уже никогда не увидит. Теперь на месте отца лежал он сам.

Страницы дневника — единственное, что он взял с собой — лежали на тумбочке. Лев протянул руку, коснулся потрёпанной обложки. В этом простом прикосновении заключалась вся его жизнь — прожитая, осмысленная и теперь, возможно, готовая к завершению.

Ветер из приоткрытой форточки шевельнул страницы. Лев прикрыл глаза. Он вспомнил дом. Дом своего детства — на Петроградской стороне, с резными наличниками и скрипучей половицей на втором этаже. Мать ставила на стол фарфоровый чайник и всегда говорила: «Лёвушка, не торопись, жизнь долгая». Лев тогда посмеивался про себя. Теперь, лёжа на больничной койке, он вдруг остро ощутил, как быстро всё пролетело. Он вспомнил, как впервые услышал симфонический оркестр — в восемь лет, по радио, которое отец притащил с завода. Звуки хлынули в комнату, и Лев тогда заплакал — внезапно, от того, что вдруг понял: есть что-то большее, чем этот дом, чем этот двор, чем даже его мама.

«Я умираю, — подумал Лев без страха. — Ну что ж. Я был верующим человеком. Я ждал этого. Что же там? Рай? Встреча с мамой? Может просто — тишина?»

Он был готов.

Монитор у кровати пикнул. Ритм замедлился.

Лев не звал медсестру. Он спокойно закрыл глаза и подумал о самом главном в его жизни: о дочери, которую оставляет, о внуках, о музыке, которую написал — «Симфонии возвращения». Она так и не стала знаменитой. Но он любил её больше всех.

И в этой любви, тёплой и горькой, Лев Эдуардович Горелов, родившийся 14 марта 1923 года в Петрограде, дирижёр, отец, вдовец, сделал последний выдох.

Монитор запел протяжно.

Через минуту вбежала медсестра, но Лев уже был там — высоко, над палатой, над крышами, над облаками.

«Господи, — подумал он, паря в свете, который не был ни золотым, ни белым, а просто родным. — Вот и всё. Я иду к Тебе.»

Свет сгустился.

Стало тесно.

Очень тесно.

И темно.

А потом — боль. Острая, первая боль в новой жизни. Боль воздуха, ворвавшегося в лёгкие.

Лев закричал.

Крик был тонким, младенческим.

Он попытался открыть глаза — но мир ещё не научился показывать себя чётко, он был размытым, тёплым, текучим. Лев различал только пятна света и тени, но он почувствовал запахи. Перекись. Кровь. И знакомые духи — сладковато-терпкие.

«Красная Москва».

— Как назовём? — услышал он голос. Мужской, молодой, с хрипотцой. Отец.

— Львом, — ответил женский. Мама. — В честь деда.

— Лёвушка, — сказал отец, и огромные пальцы обхватили крошечную руку новорождённого.

Лев хотел закричать: «Я здесь! Я был стариком! Я только что умер!», — но из горла вырывался только плач.

Он всё помнил. Всю свою жизнь. Смерть. Свет. И теперь этот свет резал ему глаза.

Свет, который был раем, вдруг стал пыткой. Лев хотел крикнуть: «Я уже был здесь!» — но из горла вырывался только тонкий, чужой плач. И он понял: теперь он — это не голос. Он — это крик.

Он не знал, сколько раз это происходило. Не знал, забудет ли он всё это. Не знал, будет ли случаться такое ещё. Он знал только одно: он умер и родился снова. В том же году. В той же семье. В том же городе.

Мама взяла его на руки, прижала к груди.

Лев чувствовал тепло её тела, биение её сердца. И этот стук был единственным, что удерживало его от безумия.

Он плакал долго. Потом устал. Потом уснул.

Утром, когда солнце коснулось подоконника, Лев проснулся младенцем, который ничего не помнил.

Он смотрел размытыми глазами на пятно света и не знал, кто он. Не знал, где был до этого. Не знал, почему ему грустно.

Он заплакал — просто потому, что был голоден.

Мама взяла его на руки.

— Всё хорошо, Лёвушка, — прошептала она. — Жизнь только начинается.

Лев не понял слов. Но ему стало очень тепло. Он замолчал.

Глава 2. Первый свет

Утро пришло лучом. Он упал на подоконник ровно в 7:42 — Лев не знал этого времени, не знал цифр, не знал даже слова «время», но тело его замерло. Глаза, ещё не научившиеся видеть далеко, уставились на светлое пятно. И что-то внутри сжалось.

Он заплакал. Не от голода — грудь мать давала час назад. Не от мокрого — пелёнки были сухими. Он заплакал потому, что луч упал туда, куда падал всегда. И Лев это знал. Но откуда — не помнил и не понимал.

Мать подошла к кроватке, взяла его на руки.

— Лёвушка, ну что ты? Успокойся.

Она пахла «Красной Москвой». Лев замолчал на секунду — узнал запах. Потом закричал снова. Громче.

Он не мог объяснить. Ни себе, ни ей. Запах был знакомым. До боли знакомым. И от этого узнавания становилось страшно.

Дни шли. Или ночи? Лев не различал. Был свет — и была тьма. Был голод — и была сытость. Был запах молока — и запах духов. И иногда — звуки, от которых хотелось спрятаться.

В первый раз это случилось, когда отец включил радио. Лев лежал в кроватке, смотрел в потолок, пускал пузыри. Потом из деревянной коробки хлынуло нечто — множество звуков, сплетённых в одно.

Оркестр.

Лев не знал этого слова. Не знал, что такое скрипки, виолончели, медные трубы. Но тело его выгнулось, пальцы сжались, и он закричал так, как не кричал даже при рождении.

— Чего орёшь? — удивился отец. — Это же Чайковский.

Мать выбежала из кухни, выключила радио.

— Зачем ты его пугаешь?

— Я не пугаю. Это же просто музыка.

Лев плакал ещё долго. Сквозь слёзы он слышал, как стучит сердце матери — бум-бум-бум — и этот стук был единственным, что его не пугало. Потом сон пришёл сам собой. Но ночью его настигли тени.

Он падал. Не как с высоты — как из света в темноту. Чьи-то руки — огромные, тёплые — держали его, а потом отпустили. И он летел, летел, летел, пока не проснулся с криком.

Мать не спала. Она сидела рядом, качала кроватку.

— Тш-ш-ш. Это просто сон.

Лев не понимал того, что она говорила ему. Но он понял, что она рядом. И снова заплакал — теперь уже от облегчения.

На пятый день мать не выдержала. Она завернула Льва в одеяло, понесла в поликлинику. Врач — пожилой мужчина с усталыми глазами — послушал дыхание, посмотрел горло, пощупал живот.

— Физически здоров.

— Тогда почему он постоянно плачет? — спросила мать. — Ест нормально. Сухой. А орёт. Иногда часами.

Врач пожал плечами.

— Беспокойный темперамент. Такое бывает. Перерастёт.

Лев лежал на холодном столе и смотрел в потолок. Он не понимал, где находится. Но чувствовал, что здесь он уже бывал. И это чувство было хуже любого крика.