Эдуард Подвербный – Цикличность души. Теория перерождений (страница 3)

— В каком кино, Эдик?

Лев опустил карандаш, повернулся к родителям и улыбнулся. Бессмысленно. Просто от того, что ему было хорошо.

Но Вера и Эдуард не могли отвести глаз. Им показалось — на секунду — что сын стал старше. Гораздо старше. И глаза его смотрели не на них, а сквозь них, туда, где когда-то играла музыка, которую никто в этой комнате никогда не слышал.

Потом моргнул — и стал просто ребёнком. Уронил карандаш. Заплакал. Захотел на руки.

Вера взяла его, прижала к груди.

— Ты у меня странный, Лёвушка.

Лев уткнулся носом в мамину шею, вдохнул «Красную Москву» и закрыл глаза.

В год и три месяца Лев сказал первое осознанное слово. Это было утром. Солнце только коснулось подоконника — 7:42, как всегда. Лев сидел на полу, смотрел на свет и молчал. Вера вошла в комнату, присела рядом.

— Лёва, скажи «мама».

Лев повернул голову. Посмотрел на неё — долго, пристально, как смотрят на того, кого узнали после долгой разлуки.

— Ма-ма, — сказал он. Чётко. Осознанно. В первый раз не слог, а слово.

Вера всхлипнула.

— Умница ты мой!

Лев улыбнулся. И в ту же секунду что-то щёлкнуло у него внутри. Тихо, почти нежно, как захлопывается дверца шкатулки.

Он моргнул.

Память — та, что была до этого — она не ушла резко. Она не исчезла взрывом. Она просто... перестала быть нужной. Как будто кто-то выключил свет в комнате, где не было окон.

Взгляд Льва стал чище. Глубже? Нет — проще. Он посмотрел на мать и увидел её впервые. Не вспомнил — именно увидел.

Вера улыбалась. Лев протянул к ней руки.

— Мама.

— Да, Лёвушка. Я мама.

Лев не помнил ничего. Ни палаты, ни монитора, ни света, который сгустился в тесноту. Не помнил музыки, не помнил дирижёрской палочки, не помнил «Симфонии возвращения». Не помнил даже того, что минуту назад что-то помнил.

Он просто сидел на полу, смотрел на мать, улыбался и тянул к ней руки. Луч на подоконнике уже погас. Ушёл дальше, на стену, потом на пол, потом исчез до следующего утра. Лев не заметил этого. Он впервые не ждал луч.

В тот вечер Вера сказала Эдуарду:

— Он сказал «мама». Первое слово.

— Ну вот, — ответил Эдуард. — Дождались. Расти будет.

Лев спал в кроватке. Ему снился сон — короткий и бесцветный. Что-то тёплое, что-то круглое, что-то исчезающее. Он не запомнил сон. Проснулся утром — и забыл даже то, что он снился.

Мать подошла к кроватке, улыбнулась.

— С добрым утром, Лёвушка.

Лев посмотрел на неё чистыми глазами, в которых не было ни боли, ни страха, ни тоски. Было только любопытство и голод.

— Мама, — сказал он. Потому что это было единственное слово, которое он знал.

Вера взяла его на руки.

— Всё хорошо, — прошептала она. — Жизнь только начинается.

Лев не понял слов. Но ему стало хорошо.

Луч упал на подоконник ровно в 7:42. Лев не заметил его. Впервые.

Глава 4. Чужая музыка

Лев рос. Не быстро и не медленно — как все дети, у которых нет выбора.

В четырнадцать лет он уже знал, что будет инженером. Отец сказал — значит, так. Эдуард не спрашивал, хочет ли сын. Он объяснял: завод, чертежи, детали. Настоящая работа. Лев слушал, кивал и не спорил. Ему и самому нравилось чертить. Линии ложились ровно, цифры складывались в формулы, мир становился понятным — как таблица умножения, где всё на своих местах. Но иногда, по ночам, приходило другое.

Сны были липкими, тягучими — как кисель, который мама варила по праздникам. Лев просыпался, не помня деталей, но внутри оставалось: свет, который вдруг стал тесным. Падение. И лицо — женское, красивое, с глазами, которых он не знал в этой жизни.

Он лежал в темноте, слушал, как стучит сердце, и ждал, когда страх отпустит. Он не знал, почему ему страшно. Не знал, почему по щекам текут слёзы, когда он даже не плакал. Он просто лежал и ждал. А утром вставал, умывался холодной водой и шёл в школу.

В школе он учился хорошо. Особенно по математике и черчению. Учительница черчения, Марья Ивановна, говорила матери: «У Льва рука инженера. Линия как струна». Вера улыбалась, но в её улыбке была грусть.

Она однажды попробовала заговорить с мужем.

— Эдуард, может, отдать его в музыкальную школу? У него руки…

— Руки для работы, — отрезал тот. — Инженером будет. Толк выйдет.

Вера даже не спорила дальше.

В пятнадцать лет Лев впервые увидел Анну.

Она пришла в их класс в середине сентября. Новенькая — бледная, с косичкой, с глазами, которые смотрели так, будто знали про него что-то, чего он сам не знал.

Лев смотрел на неё из-за парты и не мог отвести взгляд. Внутри что-то щёлкало — как тогда, у него в детстве, когда луч касался подоконника. Он не знал, что это. Он знал только то, что ему хочется смотреть на неё и смотреть вечно.

Он не решился подойти. Стоял у окна на перемене, смотрел, как она разговаривает с одноклассницами. Она заметила его взгляд, улыбнулась — вежливо, как улыбаются незнакомцам. Он отвернулся. Щёки покраснели.

Вечером за ужином Эдуард, глядя на сына — сразу всё понял, усмехнулся:

— Влюбился, что ли?

Лев не ответил.

— Ты это брось. Сначала учёба. Потом работа. Бабы — после всего.

Лев кивнул, хоть и не понял. Он вообще ничего не понимал в эти дни. Только чувствовал — внутри него что-то движется, как вода под тонким льдом.

Осенью, после уроков, Лев остался в школе один. Нужно было доделать чертёж — Марья Ивановна хвалила его за усердие, но в этот раз линии не ложились. Лев злился, перечерчивал, снова злился.

Он услышал музыку из актового зала. Кто-то играл на пианино — плохо, неумело, сбиваясь. Лев поднялся на второй этаж. Дверь была открыта. За инструментом сидела девочка из параллельного класса — Лев не знал её имени. Она тыкала пальцем в клавиши, останавливалась, начинала снова.

Увидев Льва, она убрала руки.

— Ты умеешь играть?

Лев не ответил. Он подошёл к пианино. Сел. Положил пальцы на клавиши — холодные, гладкие, чуть влажные. И замер. Пальцы двинулись сами. Сначала робко — как будто пробовали, не сломается ли клавиша. Потом увереннее. Мелодия лилась из него, как вода из переполненного кувшина. Он не знал этой музыки. Он никогда не учился играть. Но пальцы что-то помнили. Тело знало.

Девочка смотрела, открыв рот.

— Ты где научился?

Лев поднял голову. Пальцы замерли.

— Нигде.

Он встал и вышел из зала. Не оглядываясь. Девочка не стала останавливать его.

Дома он долго сидел за столом, глядя на чертёж. Пальцы дрожали. Он кидал на них свой взор и не узнавал.

В шестнадцать лет Лев поступил в инженерное училище.