Эдуард Подвербный – Накладная Номер 777 (страница 8)
В этот момент в комнате Лизы открылась дверь. Лиза вышла медленно, не глядя на них прямо. В руках у неё был фотоаппарат. Она держала его так, будто это что-то, что нужно защитить.
«Я всё слышу,» сказала она.
Елена шагнула к ней.
«Лиза, я же сказала…»
«Не надо со мной как с маленькой,» перебила Лиза, и в голосе вдруг появилась та самая упрямая нотка, которую Андрей узнавал в себе. «Если за нами следят, значит, это не “папины дела”. Это наши.»
Андрей смотрел на дочь и чувствовал одновременно гордость и ужас. Гордость — потому что она не пряталась. Ужас — потому что храбрость в Тайгорске иногда стоила слишком дорого.
«Лиза,» сказал он тихо, «самое важное сейчас — чтобы ты была живой. Не правой. Не смелой. Живой.»
Лиза сглотнула, но не отвела взгляд.
«А ты?» спросила она. «Ты тоже хочешь быть просто живым? Или ты хочешь быть правым?»
Вопрос был детский по форме и взрослый по смыслу. Андрей не нашёл сразу ответа.
Елена вдруг устало опустилась на стул, словно у неё кончились силы держать стену.
«Я не хочу больше так жить,» сказала она. «Я не хочу, чтобы наш дом был как цех. Чтобы всё время шумело, гудело, давило. Андрей, я тебя люблю, но я не готова быть в твоей войне.»
Андрей медленно сел напротив. Он понял, что сейчас нельзя спорить. Любое “я обязан” прозвучит как приговор их семье.
«Это не война,» сказал он. «Это… грязь. Которая лезет везде.»
Елена подняла глаза.
«И ты думаешь, ты её остановишь?» спросила она. «Один? В городе, где мэр у них, охрана у них, документы у них?»
Андрей молчал. Потом сказал то, что сам боялся признать:
«Я думаю, если я отступлю, меня заставят подписать не только акт. Меня заставят подписать всё. И тогда это будет уже не про лес. Это будет про людей. Про Витька. Про Пахомыча. Про Сергея на проходной. Про всех.»
Елена резко сказала:
«А мы кто? Мы не люди?»
Андрей посмотрел на неё так, будто получил удар не по гордости, а по самому важному.
«Вы — главное,» сказал он. «Поэтому я и пытаюсь сделать так, чтобы вас не трогали.»
Елена покачала головой.
«Они уже трогают,» сказала она. «Запиской. Следами. Намёками. Ты это понимаешь или нет?»
Тишина снова повисла между ними. Лиза стояла рядом со столом и не уходила, как будто боялась, что, если уйдёт, решение примут без неё.
Андрей наконец выдохнул:
«Ладно. Так. Сегодня ночью — никто никуда. Двери закрыты. Телефоны на звук. Лиза завтра в школу не идёт. Я сам решу, как её устроить. Елена, если нужно — завтра уходим.
Елена, если нужно — завтра съездишь к тётке. Но сегодня мы не дергаемся. Сегодня просто переживаем ночь. Поняла?
Елена смотрела на него так, будто он предложил не план, а отсрочку приговора.
«Я поняла одно,» сказала она. «Ты уже решил. И теперь нам надо подстроиться под твоё решение, чтобы выжить.»
Андрей хотел возразить, но слова не шли. Потому что в её формулировке было слишком много правды.
Лиза тихо спросила:
«Пап, а ты кому-нибудь скажешь? Ну… официально?»
Андрей перевёл взгляд на дочь. Ему было легче говорить с ней, чем с Еленой: дети задают вопросы напрямую, без подтекста, и на них нельзя отвечать пустыми фразами.
«Скажу,» ответил он. «Но сначала я должен понять, что именно происходит. И кто именно…»
Он не договорил, потому что Елена резко поднялась.
«Хватит,» сказала она. «Не при Лизе. Мне не надо подробностей, как вы там что будете “понимать”. Мне надо, чтобы завтра она была жива. И чтобы ты был жив. Всё.»
Она подошла к дочери, взяла её за плечи и на секунду прижала к себе сильнее, чем обычно.
«И фотоаппарат убери,» добавила она уже мягче. «Пожалуйста. Не сейчас.»
Лиза хотела возразить, но встретилась взглядом с отцом и проглотила слова. Она молча ушла в комнату и закрыла дверь.
На кухне осталось только двое взрослых и смятая записка, лежащая на столе как чужая вещь, которую нельзя выбросить, потому что она уже стала частью их жизни.
Андрей взял записку, расправил, посмотрел на слова ещё раз. Печатные буквы были ровные, без эмоций. Именно это и пугало: человек, который писал, не был зол. Он был деловым.
Елена наблюдала за ним.
«Ты не выбросишь?» спросила она.
«Нет,» сказал Андрей. «Это доказательство.»
«Для кого?» Она почти не повышала голос, но в нём снова звучала усталость. «Для следователя? Для суда? Для того, кто скажет: “ну, бумажка, и что”?»
Андрей сложил записку и убрал в карман, ближе к телу, как будто так мог удержать ситуацию.
«Для себя,» сказал он честно. «Чтобы не делать вид, что мне показалось.»
Елена села напротив и долго молчала. Потом сказала:
«Если ты завтра снова пойдёшь на лесопилку так, будто это обычный день… ты понимаешь, что они будут ждать?»
«Понимаю.»
«И всё равно пойдёшь.»
Андрей кивнул.
Елена смотрела на него, и Андрей вдруг ясно увидел: её злость не против него. Её злость против того, что она не может защитить семью, кроме как одним способом — уехать. А он, как назло, выбирает остаться.
«Ты всё время спасал людей,» сказала она тихо. «И я раньше этим гордилась. А теперь мне страшно. Потому что ты, когда спасаешь людей, не слышишь тех, кто рядом.»
Андрей открыл рот, но не нашёл нужных слов.
Елена продолжила, уже чуть тише, почти без воздуха:
«Ты всё время спасаешь всех. Кроме нас.»
Эта фраза легла на кухню тяжело, как мокрый снег на крышу. Андрей почувствовал, как внутри что-то упрямое хочет подняться, оправдаться, объяснить. Но он остановил себя. Любое объяснение сейчас звучало бы как “я прав”. А ей нужно было другое.
«Я слышу тебя,» сказал он наконец. «Правда. Я… не умею иначе. Но я постараюсь. Только сейчас… сейчас мне нужно, чтобы ты была со мной заодно. Хотя бы сегодня.»
Елена смотрела на него долго, будто решала, верит ли.
Потом встала и молча начала убирать со стола, хотя стол был почти пустой. Это было её способом справляться: если не получается контролировать жизнь, можно хотя бы контролировать кухню.
Андрей поднялся и пошёл в коридор. Он проверил щеколду, посмотрел в глазок. Снаружи ничего. Тёмный двор, снег, фонарь.
Он вернулся в кухню, но не сел. Стоял, прислушиваясь.
«Ты чего?» спросила Елена.