Эдуард Овечкин – Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда (страница 2)
Приследовали в район, стали в самом его центре и курим. Курим, курим. Курим, курим. Курим, курим – нет никого! Телеграфируем оперативному, что четырнадцать, мол, тридцать, а “Кащея” не наблюдаем, и как же флотский порядок и королевская вежливость? «Не ссыте, – говорит оперативный, – будет вовремя!» О, норм бастурма, где брал такую? Скажи, Алексеич, да? Ну, с наступающим! Какой Кощей? А, ну!
Дык я и говорю: «Как он вовремя будет, “Кащей” этот ваш, если вон в одну сторону я вижу ценник на треску на Мурманском рыбном рынке, а в другую – афишу на театре в Хельсинки, а “Кащея” этого вашего вообще не вижу! Он откуда вовремя будет – с неба упадет? Дык и в небе чисто! Не наблюдаю, – докладываю свои сомнения оперативному, – ни одного “Кащея” ни по одному из тридцати двух румбов!» «Отбой, – отвечает мне этот оперативный хам, – не засоряйте эфир вашими беспочвенными страданиями». И вот стою я, белый пароход, как одинокий зефир на подносе, на синем море под желтым солнцем, всеми покинутый и никому, выходит, не нужный, как вдруг – взрывы из-под воды: один, второй, третий! И аккурат в нашем направлении, понимаешь! Шлюпки отдавать, бежать, мэйдей телеграфировать? Что делать-то, бл, делать-то что?! И тут – бульк! Метров, вот не вру, в тридцати на траверзе всплывает черная рубка, чуть палубы под ней – и к нам тихонько чухает. Из рубки выскакивают мужики какие-то хмурые, в ватниках, в штанах каких-то с пузырями на коленях, небритые все, жилеты на них, ну я знаю, что оранжевые, но еще чумазее, чем они сами, и немедленно закуривают. Смотрят на меня. Я на них – свысока, буквально. Кашне поправляю – а оно у меня уже шелковое, я же старпом. «Здрасьте!» – говорю. Те в ответ кивают и молчат. «”Следопыт”! – вызывает меня кто-то в рацию. – Я “Кащей”, давай груз». «Вы “Кащеи”?» – спрашиваю у мужиков. Те дружно ржут: мол, те еще! Сгружаю ящики, они их в люк закидывают, ручками машут адье, в люк запрыгивают и – бульк! – нету их! Бл, кому я ящики-то отдал?! Э, а накладную подписать?! Алармирую оперативному: простите, мол, что мешаю вам там макеты корабликов по карте двигать, но у меня ящики забрал… э… наверное, «Кащей». Я так думаю. «Все нормально! – слышно, как жует колбасу оперативный. – “Кащей” получение груза подтвердил!» «А накладная?» – не успокаиваюсь я. «Да выкиньте ее», – разрешает оперативный. «Куда?!» «Да за борт, бл, куда же еще! “Следопыт”, отбой, следуйте по плану и не мешайте работать!»
Не, а чо вы ржете, вот ты мне скажи, Эдуард, нормально это? А что за взрывы были?
– А это, Женя, они вам курс всплытия своего воздухом показывали, чтоб вы не испугались, когда они вынырнут!
– Да пиздец – вот вообще ни разу не страшно было! Придумают же «Кащеи»! Вот за это вас нормальные моряки и не любят, понимаешь! «Ах, белый теплоход, бегущая вода, уносишь ты меня-а-а…»
Норд, норд и немного вест (повесть)
Часть I
И как будто мало было того, что и так уже хоть плачь, заморосил дождь.
– Капюшон, Егорка, – тронула его за плечо мама.
Да что уже мог бы исправить капюшон? Парада было абсолютно не видно за плотной серой стеной толпы, только редкие звуки долетали с проспекта да люди периодически вспыхивали аплодисментами и криками «Ура!». И от этого становилось еще грустнее: если люди кричат «ура», значит, им весело – так же? А ты стоишь и пялишься им в спины. Егорка терпел, терпел, но чем больше терпел, тем меньше видел в этом хоть какой-то смысл. Парад и по телевизору можно было бы посмотреть – пусть и черно-белому, зато в сухости и тепле.
– Мам, – не выдержал Егорка, – мне не видно ничего.
А еще он замерз и кто-то наступил ему на ногу, но это можно было бы и пережить, если бы вот не то, что не видно.
– Егорка, ну что мне сделать? Поздно мы с тобой пришли, малыш. Сами виноваты. Может, домой пойдем?
– Я не хочу домой, – шмыгнул носом Егорка, – я хочу парад посмотреть. – И выставил вперед красный шарик на палочке с подвязанным у основания желтым цветком из гофрированной бумаги. Цветок они сделали прошлым вечером сами и, пока делали, получили столько удовольствия от предвкушения праздника, что теперь ну никак невозможно было сдаться и уйти просто так. Люди, которые стояли впереди, периодически оглядывались на Егорку, вот только уступить ему свое место в первых рядах так никто и не собрался – хоть бери и обижайся на их черную черствость. Цветок медленно намокал и тускнел. А может, и правда – домой?
– Разрешите? – пробасил кто-то сзади, и сильные руки подхватили Егорку, понесли вверх.
– Ой, – сказала где-то внизу мама.
А Егорка и сказать ничего не успел, как уже сидел на плечах высоко-высоко и говорить было некогда: вот он, парад, весь как на ладони!
– Ура! – закричал Егор и замахал шариком.
– Ура-а-а! – радостно поддержали его серые люди, которые были теперь не так впереди, как снизу, и Егор их немедленно простил, хотя и обидеться-то еще толком не успел. Да и не такими уж серыми они казались отсюда – вон на той даме шикарный зеленый берет, а у усатого дядечки пальто и вовсе желтое. Да серого-то почти и не видно, когда смотришь сверху! В людях не видно.
Серая от собственной унылости погода, обычная для Ленинграда почти в любое время года, тоже обрадовавшись тому, что Егорка перестал страдать, выключила дождь и чуть-чуть показала солнышко. На минутку, правда, – вековые традиции из-за маленького мальчика никто отменять не станет.
С плеч незнакомца видно было далеко и во все стороны: Невский был вымыт, украшен и выглядел торжественным сам по себе: разноцветные транспаранты (в основном красные), шары и прочие изыски советского праздника скорее вовсе и не украшали его, а выглядели посторонними и какими-то даже детскими среди монументальных домов, колонн и мостов. А народищу-то стояло и ходило вдоль него – мама дорогая! Где они бывают, эти люди, в обычные, будние дни, куда прячутся? Егорка был слишком маленьким, чтоб понимать, любит он этот город или нет, – дети в его возрасте умеют только любить, а понимать учатся много позднее. Но то, что он видел вокруг себя сейчас, его точно радовало.
– Мама! Как здорово! Ты себе не представляешь!
– Ты ничего не забыл сказать, Егор? – Мама улыбалась, и это было слышно даже в строгой интонации ее голоса.
– А, да! Дяденька, спасибо! – И Егорка глянул вниз.
Лица мужчины он не рассмотрел, но понял, что тот был моряк – в черной шинели, черных брюках, черных ботинках и черной шапке с обшитым кожей верхом. Ярко-белый шарф – вот и все разнообразие в цветовой гамме костюма. А еще он был высок – мама едва доставала ему до плеча.
– Смотри на здоровье! Для чего же проводить парады, если их не видят дети? Без детей любой парад – пустая трата времени, вот что я тебе скажу, малыш!
– Я не малыш! Мне скоро десять лет!
– Правда? – Мужчина пошевелил плечами, взвешивая возраст Егорки. – А сейчас сколько?
– Пять!
– О, ну да, какой же ты малыш. Как звать-то тебя? Я Слава.
– Егорка.
– Ну, будем знакомы, Егорка.
И Слава протянул вверх правую ладонь. Егорка солидно, не торопясь, пожал ее, хотя делал это первый раз в жизни: мамины подруги, обычные их гости, так не здоровались, а все норовили целоваться, а Егорка этого не любил – от них всегда душно пахло духами и приходилось потом оттирать губную помаду со щек.
– Вячеслав, – протянул мужчина руку маме.
– Мария… – Мама замешкалась, стягивая перчатку, и подала руку: – Очень приятно. Спасибо вам, но, может, право слово, не сто́ит… Вам, может быть, тяжело?
Рукопожатие ее было коротким, однако не безвольным, а твердым – Слава удивился, оценил.
– Знакомиться с людьми на улице? Нелегко, да, это вы верно подметили! Ну я заставляю себя – борюсь со скромностью!
– Нет, я про Егорку… на плечах его держать…
– Мария, я же военный моряк, волк, можно сказать, просоленных жидких степей и на плечах своих держу щит и отчасти даже меч нашей Родины. А сейчас в отпуске. И знаете – не по себе даже как-то с пустыми плечами. Глупо и бессмысленно так ходить. А тут – Егорка. Спасибо ему – выручил меня от невыносимого безделья.
Мама засмеялась. Не в голос, как с подругами на кухне и когда Егорка все собирался спросить: мама, ну зачем ты так смеешься, даже мне понятно, что тебе не смешно, – а тихонечко и зачем-то отвернувшись (Егорку еще не успели научить, что люди иногда стесняются). А дальше он отвернулся и не слышал, о чем говорят взрослые. То есть слышал, что они говорят, но вот о чем – в памяти не отложилось. Он кричал «ура» вместе со всеми, вместе со всеми махал своим шариком и любовался на ровные строи и красивые знамена, плескавшиеся в сыром ленинградском воздухе.
Когда колоны прошли и сняли оцепление, толпа с тротуаров медленно потянулась по Невскому в сторону Дворцовой.
– Пойдем? – спросил Слава, – или вы торопитесь?
– Нет, – обрадовался Егорка, – мы абсолютно свободны!
– Егорка, ты же замерз уже.
– Ну нет, мама, совсем нет.
– Да? А почему тогда нос синий? – Придержав за плечо Славу, который уже было пошел, мама встала на цыпочки и вытерла Егорке нос платочком.
– Просто посинел! – отрезал Егорка, застеснявшись, что ему на людях мама вытирает нос. – Ну пошлите уже, а то пропустим что-нибудь!
Именно с того момента Слава (если бы кто его потом спросил), пожалуй, и влюбился в Машу, первый раз уловив ее запах – легкий, едва заметный, чуть горьковатый и с нотками цитрусов. Если бы тот же кто-то спросил у Славы про то, какой на Маше был шарф и был ли он вообще, какие были перчатки или, например, сапоги, то вряд ли он вспомнил бы. Или вспомнил, но как следует подумав. А вот запах этот не забывал уже никогда.