Эдуард Нунгессер – Тень инквизитора (страница 17)
Но стоило тяжелым шагам стражи унести сломленного рыцаря, как на его место привели следующую обвиняемую – ведьму. И здесь Андриан испытал странное, почти сбивающее с толку разочарование. Начитавшись фолиантов, он подсознательно ожидал увидеть жуткую, злобную старуху с крючковатым носом, плюющуюся проклятиями, или, на худой конец, коварную соблазнительницу, чьи глаза горят дьявольским огнем. Но перед суровым судом предстала совершенно обычная земная девушка.
Она выглядела так, словно её только что безжалостно сорвали с работы на огороде. На ней были простые, грубые холщовые одежды, от которых даже сквозь тяжелый ладан пахло сырой землей и скошенной травой, светлые волосы жалко выбились из-под сбившегося платка. Бедняжка отчаянно, из последних сил пыталась сохранить хоть каплю достоинства, упрямо хмуря брови в попытке скрыть колотившую её крупную дрожь страха, но её побелевшие пальцы, судорожно сжимавшие край юбки, выдавали её с головой.
Брат Бенедикт, даже не удостоив подсудимую взглядом, брезгливым жестом положил перед Андрианом шуршащие копии протоколов. Тот послушно принялся читать, стараясь абстрагироваться и не вникать в суть сухих, заученных вопросов, которые судьи монотонно задавали дрожащей девушке.
История, изложенная на пергаменте, была банальной и чудовищно жестокой в своей простоте. Девушка тихо жила в захолустной деревушке в нескольких милях от города. Настоящая беда пришла, когда деревенский староста, человек, судя по всему, мелкий, мстительный и ограниченный, обвинил её бабушку в падеже скота. В деревне разом сдохли тридцать коров, и перепуганным селянам срочно потребовался виноватый. Бабушка подсудимой идеально подходила на эту роль, она давно слыла знахаркой, жила на отшибе и собирала травы, что в воспаленном воображении соседей было равносильно служению сатане. Старая женщина предсказуемо не выдержала даже первого «испытания» в камере пыток, она скончалась прямо на руках у Карла, успев, однако, под диктовку палача признать абсолютно всё, и богомерзкие ночные полеты, и порчу на скот, и активное участие внучки в своих черных делах. Теперь эта девушка, уже прошедшая через первую пытку в подземельях и сломленная болью, тщетно пыталась достучаться до сердец судей.
– Я солгала! – вдруг её голос сорвался на отчаянный, полный животного ужаса крик, который гулким эхом отразился от каменных стен, заставив пламя свечей тревожно метнуться. – Я сказала то, что хотел слышать человек в кожаном фартуке! Страх… только страх заставил меня оговорить себя и покойную бабушку! Умоляю, господа, мы не ведаем колдовства!
Она захлебнулась в горьких истеричных рыданиях, но огромный зал суда остался холоден. Для этих властных людей в пурпуре и золоте её горячие слезы были лишь пролитой водой, а искренние слова, надоедливым шумом ветра. Приговор был предрешен. Девушку сухим тоном признали упорствующей в ереси и постановили вновь отправить её в «комнату вопросов», чтобы окончательно выжечь из неё ложь, прежде чем очистить её душу костром.
Когда дюжие конвоиры схватили сопротивляющуюся, бьющуюся в дикой истерике крестьянку и потащили её к выходу, Андриан краем глаза заметил, как неуловимо изменилось лицо брата Бенедикта. На губах инквизитора заиграла довольная, почти сытая улыбка, так улыбается человек, предвкушающий изысканный ужин. Он плавно поднялся и медленно последовал за конвоем в темноту коридоров, привычным жестом поправляя складки своего черного облачения.
Андриан проводил его взглядом, и в этот застывший момент в его собственной душе что-то с тихим хрустом надломилось и окончательно перегорело. Он с леденящей ясностью понял, эта гигантская машина правосудия не ищет истину, она ищет лишь топливо для своего существования. И если для этого нужно было хладнокровно превратить жизнь деревенской девушки в пепел, инквизиция делала это с божественной улыбкой на устах. Андриан вспомнил, что до аутодафе оставалось семь дней, а этот день он ждал с пугающим его самого нетерпением. Известно, что когда чего-то сильно ждешь, время всегда тянется предательски медленно. Так и для Андриана эта неделя до праздника тянулась томительно и вязко, словно остывающая овсянка. Над всем городом нависло тягучее ожидание грандиозного и пугающего зрелища – аутодафе, о котором юноша прежде слышал лишь в пыльных коридорах старого монастыря. Теперь же он мысленно готовился стать не просто зрителем, а частью этого торжественного и великого дня.
За эти дни он присутствовал на нескольких допросах в подземельях, но все они казались ему пресными и совершенно «неинтересными». Обвиняемые ломались слишком быстро, их воля мгновенно рассыпалась в прах при первом же виде разложенных инструментов Карла. А в мыслях Андриана, вытесняя молитвы, то и дело всплывал образ той крестьянской девушки. В её глазах, полных обреченного, но отчаянного сопротивления, было нечто такое, что заставляло его сердце гулко биться быстрее – это была темная, ядовитая смесь человеческого сострадания и леденящего, почти хищного азарта.
С пугающей, кристальной ясностью Андриан начал замечать в действиях Святой Палаты леденящую душу закономерность, холодную и расчетливую, как бездушный церковный реестр. В раскинутые сети инквизиции чаще всего, словно по какому-то негласному закону тяготения, попадали люди весьма состоятельные. Те самые люди, чьи обширные плодородные земли и доверху полные золота сундуки могли так удачно послужить «благому делу», бесконечному укреплению безграничной мощи ордена.
Внутренний мир Андриана постепенно, день за днем, превращался в выжженное поле битвы. Он физически чувствовал, как где-то глубоко под ребрами, пуская ядовитые корни в самую душу, прорастает темное семя. Это было постыдное, скользкое, почти наркотическое удовольствие от созерцания того, как непоколебимая гордость и аристократическое достоинство сильных мира сего, превращаются в жалкий, липкий, животный страх. Каждую ночь в своей мрачной келье он в религиозном исступлении падал на стертые каменные плиты перед распятием. Его потрескавшиеся губы лихорадочно шептали заученные слова покаяния, а побелевшие пальцы с такой силой сжимали деревянные бусины четок, что они, казалось, вот-вот брызнут щепой. Но все было тщетно, молитвы казались ему сухими, пустыми и совершенно безжизненными, шурша на языке, словно мертвая, истлевшая прошлогодняя листва. Вопреки мольбам о спасении души, его непреодолимо, как лунатика к краю бездны, тянуло назад, во мрак сырых подвалов. Его разум жаждал этих криков, а память услужливо подкидывала тошнотворный, но пугающе притягательный аромат жженой плоти. Ему до дрожи в руках хотелось увидеть, как именно будет держаться та молодая, красивая женщина, когда Карл, с его нечеловеческим мастерством, начнет свое методичное, почти артистичное разрушение ее хрупкой человеческой оболочки.
Сам Карл, этот худой человек в пропитанном болью кожаном фартуке, стал для Андриана мрачной загадкой, которую ему нестерпимо хотелось разгадать. Вопреки ожиданиям, палач вовсе не был тем карикатурным воплощением абсолютного зла, каким его в ужасе рисовало воспаленное воображение обывателей. Напротив, в быту он обладал на удивление спокойным, тихим, почти домашним нравом. Разуму было невыносимо трудно смириться с диссонансом, этот человек, чьи узловатые руки в совершенстве знали секрет излома каждого сустава и разрыва каждого сухожилия, в свое свободное время с трогательной нежностью ухаживал за хрупкими, бархатными розами в своем крошечном садике.
Их странная, неестественная дружба крепла с каждым днем, игнорируя зияющую социальную пропасть между блестящим инквизитором и отверженным обществом мастером пыток. Карл, с юности привыкший к тому, что горожане с суеверным ужасом переходят на другую сторону улицы при одном лишь виде его длинной тени, был искренне и глубоко тронут, неожиданным вниманием молодого образованного юноши. У палача, как оказалось, была своя собственная, тихая, тягучая трагедия, он никак не мог выдать замуж трех своих дочерей. Мрачное проклятие его кровавого ремесла ложилось тяжелой, несмываемой тенью на всю семью. Андриан с грустной, сочувствующей улыбкой слушал почти комичную историю о последнем потенциальном женихе. Этот незадачливый юноша, едва узнав о страшной профессии своего будущего тестя, выпрыгнул в окно с такой нечеловеческой прытью, словно за ним по пятам гнался целый легион голодных демонов. В комнате тогда остался лишь его почтенный дядя, с которым он пришел на сватовство, вынужденный мучительно краснеть и заикаться от стыда перед невозмутимым Карлом.
Андриан, вопреки всем строжайшим запретам и неписаным приличиям своего сана, тянулся к этому человеку. Когда он, набравшись небывалой смелости, всё же уговорил своего наставника, брата Бенедикта, позволить ему посещать допросы в свободное от основных обязанностей время, Карл воспринял этот жест как высший, почти священный знак доверия. Отныне для молодого инквизитора не существовало закрытых дверей, его пускали в особый, самый страшный блок тюрьмы даже без сопровождения наставника. Суровые стражники, видя в полумраке коридоров его твердую, решительную походку и фанатичный, холодный блеск в глазах, почтительно и торопливо расступались. Никто из них даже в самых страшных снах не подозревал, что за этой безупречной маской праведного религиозного рвения скрывается надломленная душа, которая начала находить странный, извращенный покой в самых темных, истекающих кровью уголках человеческого страдания.