Эдуард Немировский – Врата «Мгновения». Часть третья (страница 5)

И сказал змей жене: нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.

И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел.

И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания.

И услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня; и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая.

И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: Адам, где ты?

Он сказал: голос Твой я услышал в раю и убоялся, потому что я наг, и скрылся.

И сказал Господь Бог: кто сказал тебе, что ты наг? не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?

Адам сказал: жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел.

И сказал Господь Бог жене: что ты это сделала? Жена сказала: змей обольстил меня, и я ела.

И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми… <…>

Адаму же сказал: за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: „не ешь от него“, проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей…

И нарек Адам имя жене своей: Ева, ибо она стала матерью всех живущих.

И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно.

И выслал его Господь Бог из сада Едемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят. И изгнал Адама и поставил на востоке у сада Едемского херувима и пламенный меч, обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни».

Люсик закрыл книгу и испытующе взглянул на Марка, ожидая его реакции.

– А я все понял, – сказал Марк.

– И что же ты понял? – спросил Люсик с хитрецой.

– Бог наказал Адама и Еву за любопытство, за то, что они поели плодов с заповедного дерева и поняли, что они нравятся друг другу голыми, без одежды. И он выгнал их, чтобы они не поели еще и плоды дерева жизни и не стали такими же богами, как Он.

– Ты совершенно прав, Марочка, – сказал весело Люсик, – Бог ревнивец и не хотел ни с кем делиться своей властью; как, впрочем, бывает часто и у нас, у людей.

– А я тоже, как поэт Блок, не хотел бы видеть мою девочку без одежды, Блока я понимаю. Хотя… если честно, – замялся Марк, – иногда мне нравятся красивые женские ножки, но если они в носочках.

– А без них? – от души рассмеялся Люсик.

– А без них не очень. Мне не нравятся их голые пальчики на ногах и их голые пятки.

– Чудесно! Чудесно! – восхищался Люсик. – Но хочу заметить, Марочка, что платоническую любовь мы испытываем не только в детстве, но и в старости. Отношение к женщине преобразуется в течение жизни – сублимация, как называл это великий психоаналитик Фрейд.

Кто такой Фрейд, Марк не стал спрашивать; впрочем, когда-то он уже слышал от Люсика и о нем. Ему все было понятно и без Фрейда. В этот день он полностью удовлетворил свое любопытство, вкусив плоды добра и зла от древа знаний своего любимого дяди.

3

В четырехэтажном доме с большим общим двором жили не только потомки высокородных сословий, но и представители низших слоев общества. В том же торце, где находилась квартира сестер Гриневич, жила сорокалетняя женщина по имени Клавка – так ее звали соседи. Ее квартира находилась в подвальном помещении, но была похожа не на комнаты в «подвале маленького домика в садике», где «трижды романтический Мастер», булгаковский герой, сочинял роман о Понтии Пилате; скорее, ее квартира напоминала саму Клавку или, вернее, кладовку, из которой были сооружены комнаты. И романы Клавка не писала, а работала где-то уборщицей и подрабатывала проституцией. Но это, конечно, нелегально – в советском обществе следовали моральному кодексу строителя коммунизма.

Клавка – настоящая пролетарка, вела себя уверенно, с достоинством; высокая, длинноногая крепкая баба, в которой нуждались такие же крепкие мужики. Она терпеть не могла шумливых детей и часто часами сплетничала с кем-нибудь во дворе, широко расставив ноги посреди площадки, где дети гоняли мяч.

Однажды мячик случайно полетел в ее сторону и попал ей чуть ниже пояса. Схватив его, она стала кричать, что ей попали в голову.

– Ха! Ха! У нее голова между ног, – засмеялся Сашка Балагуров, от которого мяч полетел к ней.

– А-а! Негодяй! У меня между ног воняет? – закричала Клавка, не расслышав его реплику. – А ты у меня там был?

Виталик Воеводин, боксер и один из самых бравых ребят, бросился спасать мячик и выбил его из рук Клавки. Но проворная, сильная баба успела поймать парня за шиворот и ударила кулаком по голове. Герой Виталик со слезами на глазах схватился за камень, но Клавка, прошедшая через грубость брутальных мужиков, периодически лежавшая под ними, не испугалась.

– Ну и что ты мне сделаешь? – поперла она на него, руки в боки, как танк.

Виталька был морально сломлен в этой схватке с бабой, прошедшей огонь и воду; его дядя разбирался с ней долго, беседуя о нравственности.

Сашка и другие дети были в восторге от этой перебранки, а для наблюдательного и любопытного Марка такие сцены были незабываемыми. Возможно, и «аристократки» Гриневич с ужасом наблюдали за этой сценой и слышали эти «светские беседы» со своей веранды.

Прямо над Клавкой, на первом этаже, жил другой экзотический персонаж по фамилии Ивко. Его фамилия украинского происхождения и образована от названия дерева ивы. Такое прозвище могло быть дано человеку гибкому, мягкому и задумчивому. Ивко был действительно задумчивым; образ плакучей ивы вполне подходил бы и ему, но он был далеко не гибким и тем более не мягким человеком.

Много лет назад Ивко женился на женщине с ребенком. Она любила его, а ее сын Валера был добрым и хорошим парнем.

Началась война, и Ивко ушел на фронт; он прошел весь путь до Берлина. Три дня в захваченном городе, когда советские солдаты бесчинствовали, грабя немецких жителей, Ивко знакомился с местными достопримечательностями и бытом и не участвовал в погромах, вызванных озверением от войны, смертей и психическими срывами советских бойцов. Он вел себя скромно, сдержанно; забрал у кого-то из местных жителей только швейцарские часы, которые, кажется, тот сам ему и подарил. Хотя после капитуляции Германии появлялись сообщения о массовых групповых изнасилованиях немецких женщин солдатами передовых частей Красной армии; а знаменитые кремлевские писатели, талантливые литераторы и сталинские холуи, писали, что «Час мести пробил!». Но Ивко в этом не участвовал, а даже делился своими продовольственными пайками с голодающими немецкими ребятишками.

После Победы он еще около года находился в Германии, а вернувшись домой к счастливой и любящей жене, устроился на работу.

В один прекрасный день празднования окончания войны – а такие вечеринки были частыми – кто-то в компании за столом сказал:

– Ну, закусываем, ребята, хватит пить.

– А что у нас есть на столе? – рассмеялся охмелевший Ивко. – В Германии свиньи питаются лучше, я своими глазами видел.

Никто тогда не понимал, почему в стране победителей опять наступил голод, но Ивко на следующий же день арестовали и приговорили к десяти годам лагерей.

Он вернулся через десять лет, отбыв в лагере полный срок день в день, злой и морально сломленный. Жизнь казалась ему теперь – да и люди тоже – чем-то бессмысленным. Он возненавидел всех, включая жену и ее сына.

Однажды ночью Марк, лежа на веранде, услышал крики с первого этажа, а затем Валерка, уже взрослый сын жены Ивко, хлопнув дверью подъезда, выбежал и исчез в темноте. Говорили, что Ивко поднял руку на жену, которая ждала его всю войну и все десять лет лагерей, и Валерий заступился за мать.

Вскоре Ивко остался один в трехкомнатной квартире. У него не было родных и друзей. Все ночи напролет он слушал по радио «Голос Америки», и с его веранды этот «Голос» разносился по всему двору и по всему району, где в это время слышны были лишь далекие гудки поездов или голоса ночных сверчков.

Лежа на своей веранде верхнего этажа, ночами Марк тоже слышал исходящий из квартиры Ивко «Голос Америки», плывущий как эхо над макушками деревьев. Заинтересовавшись этой радиостанцией, он попросил у дяди Якова, родного брата своей матери, маленький транзисторный радиоприемник «Спидола» и приноровился ловить «Голос» на коротких волнах. В этом азиатском регионе в ночное время поймать американскую радиостанцию было несложно, тогда как в столичных районах советского государства это было затруднительно, ведь станцию глушили спецслужбы: американцы, хотя и помогали СССР во время войны, снова считались врагами.

Это было время портативного транзистора и радиоприемника «Спидола», изобретенного латышами, а также время, когда в Ташкенте начали появляться телевизоры. Дядя Яков был одним из первых в городе обладателей телевизора и сам читал лекции по начертательной геометрии в учебной телевизионной программе. Однако его поведение продолжало удивлять соседку, Марию Федоровну Тальских, которая возмущалась его инфантильным, по ее мнению, увлечением голубями и бросанием камней на ее крышу, чтобы прогнать их в небеса.