Эдуард Немировский – Врата «Мгновения». Часть третья (страница 6)

Дядя Яков действительно любил животных, особенно голубей, и в то же время он был талантливым человеком и ведущим преподавателем института; но больше всего на свете дядя Яков любил свою жену. Тамара была красивой, умной, властной, похожей на Мэрилин Монро, знаменитую американскую киноактрису. Он полностью растворился в ней и в семейных делах. Прежде он больше посвящал свободное время сестре Анжелике и маме, но с появлением Тамары изменился; как сказано в «Евангелии от Матфея», в святом благословении Нового Завета, «оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одной плотью». Так оно и случилось. И это было прекрасно! Многие им завидовали. Хотя бабушка Алла и была рада счастью сына, она переживала, что он теперь принадлежит другой женщине, а не ей и Анжелике.

В доме Якова и Тамары всегда собирались известные, значимые люди: врачи, профессора, композиторы, ведущие педагоги. Тамара отличалась привлекательностью, умом и прекрасно готовила, она была искусницей в кулинарии, и у нее было «хобби», очень популярное среди советской интеллигенции, – собирать вокруг себя «полезных» друзей. Предпочтение оказывалось влиятельным людям, особенно врачам.

Хорошего врача было трудно найти в этой стране, где все были уравнены и различались не по таланту и умению, а по коммунистическим понятиям, как обстриженные кусты в парке. Поэтому врач Василенко из династии выдающихся русских врачей, оказавшихся в Туркестане по воле судьбы, был у них одним из самых обласканных друзей. Также в их круг входил будущий президент Узбекистана Акил Салимов, в то время еще молоденький декан политехнического института и уже видный партийный работник.

Тамара была музыковедом, и в их компании встречались знаменитые композиторы, которых Марк помнил еще с тех пор, когда ходил под стол пешком, а его годовалая сестричка Оля, дочь Якова и Тамары, ползала за ним по всем комнатам среди танцующих и веселящихся гостей.

Бабушка Алла и дед Паруйр – родители Якова – жили тихо в своей маленькой комнатке, не мешая им, молодым и полным надежд, гулять, наслаждаться жизнью, строить карьеру и свое будущее. Время было уже другое: ни войн, ни голода, ни сталинских репрессий – так называемая оттепель. Начинался период, когда коммунистическое общество могло вздохнуть. В их квартире собирался «бомонд», резко контрастирующий с социальным многообразием жителей четырехэтажки. Так, на последнем этаже жили две сестры Пензины. Да, снова сестры, но на этот раз не близнецы и далеко не потомки аристократов, а представители самого дна социального общества. Но, несмотря на это, они получили квартиру в престижном доме, что не удивительно: ведь за это боролись большевики в 1917 году.

Младшую звали Сонька, ей было лет тридцать пять, и у нее был на редкость хулиганистый сынок-подросток. А старшую сестру звали Нюська – та самая пьяница, которая, когда видела во дворе Иосифа, отца Марка, грозилась его изнасиловать, он ей очень нравился как мужчина. Сонька работала где-то уборщицей, и к ней постоянно таскались мужики ее же интеллектуального уровня, если понятие интеллекта здесь как-то применимо.

Сестры иногда били друг друга, и однажды ночью Марк слышал стоны, доносившиеся с их веранды. «А это Нюська Пензина огрела Соньку кочергой по животу», – рассказывал кто-то из соседей позже.

Ко всеобщему удивлению, Тамара однажды предложила Нюське убрать ее квартиру, и с хорошей оплатой. И это несмотря на разборчивое отношение Тамары к людям и стремление окружать себя лишь изысканным обществом. Нюська с радостью согласилась и взялась за дело, когда в квартире никого не было, работала с настроением и энтузиазмом, зная, что у нее будут деньги на выпивку. И каково было ее удивление и восторг, когда в чулане она обнаружила огромные бутылки с вишневой наливкой домашнего приготовления. Когда Тамара вернулась домой, ожидая увидеть чистую квартиру, она обнаружила Нюську сидящей в тазу с грязной водой, где та промывала тряпку. Нюська, счастливая, вся «в небесах», что-то напевала и терла пол в одном и том же месте.

– Ну и с какой головой я ее позвала делать уборку? – жаловалась Тамара Иосифу, отцу Марка. – Не могу себе этого простить!

А Иосиф смеялся от души, рассказывая всем эту историю.

Сын Соньки Пензиной, подросток Валерка, вместо того чтобы, как все нормальные люди, попадать в свою квартиру через подъезд и дверь, забирался с первого этажа на четвертый, лазая по всем верандам, словно обезьяна. Однажды Марк слышал, как он со смехом рассказывал дворовым детям:

– Залезаю домой, а мамка с кем-то опять в койке, и голые задницы сверкают туда-сюда.

– А что здесь смешного? – ужаснулся тогда Марк.

После того как Валерка поймал горлинку, оторвал ей голову, зажарил на костре и съел у всех на глазах, самые отпетые хулиганы района Первушка выглядели для Марка лордами в сравнении с этим подростком. Марк, естественно, предпочитал дружить с другими детьми, у которых вырисовывался хоть какой-то интеллект.

Одним из таких был Генка Афанасьев. Паренек славянского типа – беленький, с голубыми глазами, немного похожий на поэта Сергея Есенина. Таким он остался в памяти Марка. Интеллект Генки был не просто «хоть каким-то», а уникальным; Марк поражался его талантам. Генка прекрасно рисовал, делал какие-то фантастические чертежи, был невероятно изобретателен в детских играх и различных творческих придумках. Непонятно было, почему он так обожал все, что относилось к американской культуре, ведь информация об этой капиталистической стране была довольно скудной, да и нежелательной в стране развитого социализма. Но его яркое воображение и жажда познания били ключом.

Однажды он предложил Марку тайком сходить на «экстраординарную экскурсию», как он выразился, в «мертвецкую» – морг крупнейшего в Средней Азии медицинского института ТашМИ, основанного в 1920 году.

Морг располагался в отдельном здании на периферии территории всего медицинского комплекса и выглядел как загадочная кладовая. Студенты там практиковались, изучая трупы людей, замоченные в растворе формалина. Вход в кладовую с мертвецами не охранялся, и достаточно было вечером проникнуть на территорию комплекса через отверстие в окружавшем ее заборе.

Да! Детей влекло любопытство – та движущая сила познания, которая иногда приводит к глупостям, а иногда и к великим открытиям.

В сумерках сторож у центральных ворот не заметил, как два сорванца проникли в медицинский городок через дырку в заборе.

Они шли крадучись по узкой тропинке, вдоль которой росли высокие многолетние деревья; территория медицинского городка выглядела как Эдемский сад. Солнце уже скрылось где-то за невидимым горизонтом, но мягкие золотистые цвета еще ложились на листья деревьев. Цель вылазки ребят не гармонировала с этим спокойствием и умиротворенностью весеннего вечера.

Они подошли к моргу. Дверь была приоткрыта, а окна были с решетками и без стекол.

– Почему не заперта дверь? – спросил Марк.

– А кого там охранять? Мертвецы не убегут. И воровать их никто не станет, кому это надо? – рассудил Генка.

Марк поднялся на цыпочки и заглянул в окошко. У него закружилась голова, и к горлу подступила тошнота. Сразу он не понял причину, но потом догадался, что смотрит на труп, лежащий на столе прямо перед окном, в которое он заглядывал. Это было не все человеческое тело, а часть, срезанная в том месте, где заканчивалось туловище. В срезе были видны кишки и другие внутренности.

У лежавших на других столах трупов также отсутствовали некоторые части тела. В ванне Марк успел заметить две отрезанные головы.

Запах был непривычным, напоминающим уксус. Марк любил запах уксуса, который бабушка Алла использовала для армянских маринадов, но этот был с примесью химических веществ, резким, неприятным и стойким.

У него помутнело в глазах, и мурашки забегали по всему телу, как однажды на высокой скале над пропастью, откуда он не мог слезть. Марк отвернулся от окна и решительно сказал:

– Нет, Генка, я туда не пойду.

– Да не бойся ты, мертвецы не кусаются, – рассмеялся друг. – Они безвредные. Вот когда мой папка пьяный и живой приходит домой – вот это опасно! А эти… – И он махнул рукой. – Ну, я все же зайду туда.

Марк больше не смотрел через окно, трусил, а Генка все не возвращался из мертвецкой. Марк испугался: «Как же я помогу ему, если какой-нибудь мертвец оживет и схватит его?» И Генку жалко, и страшно, и дыхание сперло. «Черт их знает, этих мертвецов! – думал Марк. – Кто они? На что способны? Что они делают после смерти? У многих даже частей тела нет». Ему была понятна жизнь, которая недавно вторглась в его сознание и душу – это, казалось, навсегда. Но что такое смерть – это ему было непонятно.

Генка наконец вышел из мертвецкой с взъерошенными волосами и выпученными глазами от увиденного.

– Вот это да! Вот это страх божий! – восклицал он без конца под впечатлением от общения с покойниками. – И запах в носу какой-то… ужасный, и никак не уходит.

Дети, испуганные, быстро направились к выходу, поскольку уже стемнело и нигде не светили фонари. Хотя небо все еще находилось в светлой дымке севшего солнца и немного освещало тропинку. Но мальчикам было действительно страшно, ведь на территории городка не было ни души, кроме них и покойников, которые, впрочем, тихо пребывали в своем пространстве и никому не мешали.