Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 77)

Последняя реплика Дудинского была обращена к Шаргунову – Игорь Ильич боковым зрением заметил, как тот ехидно постукивает пальцем по часам.

– Не знаете, сколько у него еще тезисов? – спросила у меня женщина, стоявшая рядом в платье. В голосе ее чувствовалась скрытая надежда: – Не знаете, сколько осталось?

Я знал.

Тезисов Игорь Ильич набросал двадцать восемь штук, о чем я тут же и сообщил соседке, которая от этого известия приуныла – к моему свирепому наслаждению.

– Двадцать семь. Увы, наша православная церковь запрещает не только вглядываться, а даже заглядывать в бездну. Для сегодняшнего священноначалия любые метафизические поиски – ересь, которая подлежит осуждению. А как быть с любопытной и любознательной молодежью? Как ей запретишь изобретать новые – пусть даже персональные – религии? Нам не дано знать, в каком облике, кому и когда является его личный Спаситель. Двадцать восемь. Как бы там ни было, тема Мамлеева неисчерпаема как вселенная духа. Да и в облике Юрия Витальевича было столько по-нездешнему светлого, божественного, что его собеседников не покидало чувство, что они беседуют если не с самим воплощением Абсолюта, то уж точно с его посланцем и представителем. И хотя есть много о чем вспомнить в славный юбилей, нужно когда-то поставить точку. Читайте Мамлеева – учитесь плавать! Ведь бездна – тот же океан. Только очень большой[469].

Дудинский закончил, но уходить не стал. Вместо этого он остался сидеть на своем стульчике и перечитывать глазами то, что только что зачитал вслух. На это, впрочем, никто не обратил внимания, потому что микрофон у Игоря Ильича ловко и практически нежно отнял следующий оратор.

– Здравствуйте, меня зовут Женя Вороновский. У меня рядом с домом возле Международного почтамта стоял киоск Союзпечати, и в этом киоске продавались старинные марки, альбомы по искусству и всякие классные книжки. В детстве мне нравилась группа Pink Floyd; в одной книжке про Сальвадора Дали я прочитал, что группа Pink Floyd – это сюрреализм, и я сделал для себя вывод, что мне нравится сюрреализм. Это был восемьдесят восьмой или восемьдесят девятый год, мне, соответственно, было восемь-девять лет. Я запомнил, что мне нравится сюрреализм, и стал думать, где мне еще накопать этого самого сюрреализма. И вот в этом киоске Союзпечати у Международного почтамта я увидел книжку Юрия Мамлеева «Утопи мою голову», а на ней бумажка, на которой продвинутый продавец ручкой написал: «Сюрреализм». Я стал читать эту книжку; местами она мне напомнила Булгакова, местами – Зощенко. Мне дико понравилось, я тогда поверил на слово, что это сюрреализм. По-моему, в предисловии Юрия Нагибина даже упоминалось это слово[470]. Понятно, что со временем мои представления об искусстве трансформировались, но Мамлеев в качестве, получается, детской литературы прочно вошел в мою жизнь и стал частью моего мировоззрения. Потом готы рассказали мне, что есть еще Дугов, Вербицкий, Лимонов и они с Мамлеевым идут рука об руку. Когда я узнал, что все это одна тусовка, я понял, что я по крохам, по крупицам собрал весь понятийный аппарат, который пытается вокруг себя собрать Дугов.

Я стал ходить на лекции Дугова, покупать авторов, про которых он рассказывал, и читать их в недоумении. (Генон мне понравился, а что такое Эвола, я, блядь, до сих пор так и не понял. Ну а Юнгер, по-моему, вообще хуйня какая-то.) Тогда же я стал замечать, что на эти же лекции часто заходит Мамлеев. И тогда я стал ходить на лекции Дугова для того, чтобы посмотреть на любимого с детства писателя. Конечно, у меня появилась мечта с ним познакомиться. Мамлеев в те годы прогонял мульку, что Россия – это наше все, про Есенина, Пушкина, какая-то окончательная ебанина. Я ходил смотреть на него как на музейный экспонат. Но фетишизм во мне взял верх. Я узнал, что Мамлеев читает отдельные лекции в клубе «Живой уголок». Ну, я подумал: вот сейчас там будет Мамлеев в чистом виде, без всех этих странных людей, которые ходят на лекции Дугова. Я вообще не понимал, что это за публика – то ли геи, то ли масоны какие-то. Кто вы вообще такие? Для начала – почему у вас такие перекошенные ебальники?

Так вот. Пошли мы с приятелем к Мамлееву на лекцию. А клуб был на «Тульской», где-то в ебенях, во дворах. Заходим мы в арку, ища этот клуб, и к нам из темноты, из небытия идет фигура, в которой я узнаю Юрия Мамлеева. Он идет к нам навстречу и говорит: «Ребята! А вы не подскажете, как найти клуб „Живой уголок“?» Я говорю: «Юрий Витальевич! Здравствуйте! А мы на вашу лекцию. Давайте искать вместе». Мы ищем этот клуб, приводим туда Мамлеева, я включаю диктофон, потом я его голос засемплировал для трека[471]. Мне хотелось с ним посотрудничать, но сам я навязываться никогда не буду, мне нужен какой-то более солидный повод, чем мой фанатизм. Тогда я придумал устроить концерт Мамлеева в клубе «Дом». Я предложил Ване Напреенко: давай мы будем играть нашу музыку, а Мамлеев будет говорить в микрофон. Естественно, Мамлеев о наших планах на тот момент не знал. Я ему звоню: «Юрий Витальевич, давайте вы будете читать свои рассказы или хоть „Россию Вечную“, что захотите, а мы будем играть». Я еще решил, что мы все деньги ему отдадим, чтобы от мероприятия был еще и практический смысл. Просто он всегда лекции бесплатно читал, по сто раз рассказывая, что был такой Валя Провоторов, Женя Головин, а Россия у нас вечная, у нас Есенин, Пушкин – чем, честно говоря, всех заебал. А тут он мог делать то же самое, но под музыку – уже что-то.

И вот за день до концерта наша любимейшая замечательная Мария Александровна говорит: «Ничего не состоится, Юра простудился, и вообще мы послушали вашу музыку – она не православная, под нее нельзя читать». Я говорю: «Как?! Подождите, у нас все прорекламировано, люди купили билеты». В итоге договорились, что он лекцию прочитает отдельно, а мы потом сыграем. Получился жуткий кринж. Было заявлено чтение под музыку, а в результате Мамлеев пришел и в очередной раз рассказал хуету про Южинский кружок, Россию Вечную и Пушкина. Явились какие-то пенсионеры ебаные, а потом выступила группа «Оцепеневшие». У меня потом люди спрашивали: «Что это была за хуйня? Я впервые в жизни ушел с концерта, не дождавшись, что там Мамлеев должен был сделать».

Это был обдристос, блядство полное. Но я из принципа приехал к нему домой и гордо положил на стол десять тысяч рублей в конвертике (по тем временам сумма нормальная). Мария Александровна конвертик сразу цапнула и куда-то утащила, Юрий Витальевич, по-моему, даже не заметил, что я принес деньги. И я подарил Мамлееву пластинку со звуковой инсталляцией, которую я написал для собора Святого Петра в Бремене, – там такая деконструкция колокольного звона, записывал я ее в очень сложных состояниях. Вообще, Мамлееву явно интересно было общаться, общения ему явно не хватало, хотя бы по телефону. А Мария Александровна, наоборот, постоянно говорила: «Вы православный человек? Исповедоваться ходите? Если нет, то вам нельзя сюда звонить». Ну, я подумал: «Да и идите вы на хуй, не буду вам больше звонить». Но однажды Юрий Витальевич мне сам позвонил и сказал: «Женя, здравствуйте, это Юра Мамлеев. Мы сейчас с Марией Александровной слушаем вашу пластинку и хотим вам сказать, что мы в восхищении». И по этому поводу я ему рассказал про архитектуру собора, для которого это писалось. Он сказал, что в Европе не осталось людей, только архитектура, а люди все в России, потому что Россия вечная.

Но интересно другое. Когда я положил трубку в потрясении, что мне звонит сам Мамлеев и выражает восхищение, я услышал странные звуки. Я выглянул в окно и увидел, что на улице собирается очень странная толпа людей: соседи, районные алкаши, какие-то люди, похожие на депутатов, и все они стоят и смотрят куда-то наверх. Я высовываюсь в окно, гляжу вверх и вижу, что у меня над головой в районе тринадцатого этажа голые люди вылезают жопами в окна. И депутаты туда смотрят. То есть прямо в тот же момент, когда я положил трубку, началась инсценировка типичного рассказа Мамлеева. Люди стоят и спорят: «Выгорит весь этаж или не выгорит?» Оказалось, что там снимали квартиру какие-то азербайджанцы, у которых что-то загорелось; дверь железную заклинило, потому что она увеличилась в размерах, и эти голые азербайджанцы, отрезанные от всего, перелезали в соседнюю квартиру, эвакуировались. А в это время к нам приехали люди из префектуры, вот они и спорили: сгорит дом или не сгорит.

В общем, ничего не потушили, квартира выгорела полностью, от нее осталось черное пятно, видное издалека. Была квартира – стала черная бездна, хтонь, мамлеевщина тотальная. Ну а депутаты, пока все горело, о своем разговаривали: «О, Михаил Петрович. Как дела, дачу достроили? А у нас тут, видите ли, ЧП. А у вас в целом как?» С тех пор я, когда прогуливался или шел в магазин за продуктами, часто вспоминал наш концерт с Юрием Витальевичем Мамлеевым и, наблюдая эту черную дыру, когда-то бывшую квартирой, отдавал себе отчет, что в день того звонка я имел контакт с самой настоящей substantia innominata, непознаваемой субстанцией, которой я посвятил пластинку, подаренную Мамлееву.

«Кстати про непознаваемую субстанцию, а чего же Дугов не пришел? – вновь погрузился я в свои мысли. – Где Проханов? Где все эти певцы мамлеевского дара? Почему в посмертном чествовании его участвуют музыканты, которые им вдохновлялись, ну, еще Дудинский, а остальное – свора каких-то пьяных безвестных психопатов? Ну, Дугов, допустим, все грезит о ядерной войне, но боится из дома выйти, чтобы не заразиться ковидом. Пусть сидит дома и грезит о ядерной войне, которую так боится пропустить по причине своей преждевременной смерти. Его, допустим, можно понять. Как и Александра Андреевича Проханова, человека пожилого, которому явно тяжело уже перемещаться по московским улицам, не чувствуя себя обузой для окружающих. Шаргунов вот на месте, но его обязывает должность при Доме Ростовых, он уже не стесняется всех поторапливать, чтоб почтили скорее память некогда живого классика и пошли уже по домам и подворотням. Вот что-то волнительно пробубнила Татьяна Набатникова – милая старушка, которую всегда представляют как переводчицу феминистки Эльфриды Елинек и никогда – как переводчицу респектабельного бюргера-ксенофоба Тило Саррацина. Как ее вообще сюда занесло? Был заявлен Павел Басинский, но он не дошел. Не дошел и Алексей Варламов, нынешний ректор Литературного института, который, как говорят, получил эту должность, чтобы благополучно этот самый институт ликвидировать, а дом Герцена отдать депутату Толстому, который всегда мечтал об особняке в центре Москвы. А кто, скажем, вот эта рыжая женщина в прямоугольных очках? Кто это вообще такая и каким образом она имеет отношение к Мамлееву?