Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 11)

– Продолжу свою тему прощального слова о том, что живой гений мешает биографам рассказать правду. Слава Богу – теперь у нас в какой-то степени развязаны языки. Я видел весь мир. Я познал устройство и механизм мироздания. Уж поверьте. Я проник даже туда, куда не в состоянии проникнуть человеческий разум. И вот главное, что хотелось бы сказать.

Повисла драматическая пауза. В тишине слышно было одно: как некий неприметный бородач, неизвестно кем приглашенный, воевал редкими зубами с предательски пищащим масленком.

– Юрий Витальевич Мамлеев познал и увидел гораздо больше меня и всех нас вместе взятых – возможно, в миллионы раз больше, – продолжал свое Дудинский. – Но тут дело не в количестве. Просто слишком много людей во всем мире сегодня выдают себя за тех, кто что-то смыслит в метафизике. На самом деле метафизика – исключительно русское явление. Причем русское и только русское. Вот что главное. Никакой метафизики, кроме русской, в принципе быть не может.

Дугов притворно кивнул, но настолько подчеркнуто притворно, что все приняли его согласие за абсолютную искренность.

– Дело в том, что русские, – уточнил Дудинский, – все поголовно носители романтического мироощущения и люди верующие, то есть идеалисты. Социологи давно выяснили, что среднестатистический русский – единственный в мире, кто мастурбирует, представляя в своем воображении образ Прекрасной Дамы, а среднестатистические европейцы и американцы все поголовно давно уже мастурбируют на пачку долларов[52].

– Чтоб козла этого здесь больше не было, – отчетливо сказала Мария Александровна, все это время хранившая молчание.

II. Рождение

Мамлеев уже при жизни стал мифом. Его биография? Да, официальная есть, конечно. Но за ней – такая бездна всего, что даже смешно говорить обо всех этих «родился», «учился», «уехал», «приехал»… Не надо так – о Мамлееве. Обо всех нас – только так, а о нем – нет. Самим-то не странно – так писать о Мамлееве?

Аномально теплой ночью 11 февраля 1998 года радиоволны донесли до неспящих москвичей известие. Граф Хортица, ведущий передачи «Трансильвания беспокоит», объявил о том, что скоро в Музее Маяковского состоится встреча из цикла «Конец Кали-юги», а гостем станет Юрий Витальевич Мамлеев.

«Тот, кто никогда не рождался, предвечный хаос, повелитель шатунов» – так Граф в своей характерной манере представил великого писателя-метафизика[53].

Сказанное Хортицей невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, но мы все же будем исходить из официальной версии того, как пришел в этот мир один из главных авторов советского культурного подполья и новейшей русской литературы. В конце концов, даже у Федора Соннова, самого мамлеевского из монстров Мамлеева, были родители. «Но сначала о детстве, о том, кто я такой и откудава я взялся. То есть о радетелях», – сказал однажды Соннов только что убитому им прохожему[54]. Последуем и мы его примеру, начав рассказ о рождении нашего героя с истории отца и матери Мамлеева.

По отцовской линии будущий писатель принадлежал к прерванному революцией дворянскому роду, одним из последних представителей которого стал Виталий Иванович Мамлеев, родившийся в 1902 году в Москве. В 1924 году он получил диплом выпускника МГУ, где обучался на правовом отделении факультета общественных наук. По специальности Виталий Иванович не работал: незадолго до выпуска он заинтересовался другими областями знания и обучение продолжил в аспирантуре Психологического института, а именно в социологической секции, которой руководил Михаил Андреевич Рейснер, соучредитель Русского психоаналитического общества.

«Его профессия была <…> экзотической – он был психопатологом. Не психиатром, а именно психопатологом»[55], – напишет Юрий Мамлеев об отце[56]. Это важное для него различие Юрий Витальевич неоднократно подчеркивал и в автобиографических заметках, и в интервью[57], особо, впрочем, не распространяясь о том, чем именно занимался его отец как ученый, и упоминая лишь, что Виталий Иванович изучал Фрейда, когда «фрейдизм еще только входил в моду»[58].

Между тем круг научных интересов Виталия Ивановича был вполне конкретным и полностью соответствовал академическому духу раннесоветского времени. Он действительно интересовался психоанализом, но отнюдь не в романтическо-мистическом разрезе, как можно было бы подумать. В 1930 году в издательстве «Безбожник» вышла написанная Виталием Мамлеевым восьмидесятивосьмистраничная брошюра «Фрейдизм и религия. Критический очерк»[59], в которой он выступил против попыток коллег поставить психоанализ на марксистские рельсы. Религиовед Давид Дамте так описывает эту работу:

Мамлеев прямо – вопреки многочисленным попыткам своего времени – заявляет, что какое-либо совмещение или объединение марксистского, который считает единственно последовательно материалистическим, и психоаналитического подходов невозможно. Фрейдистское понимание бессознательного, по его мнению, является идеалистическим[60].

Судя по немногочисленным архивным документам, дошедшим до наших дней, Виталий Мамлеев намеревался последовательно развивать свой пессимистичный взгляд на совместное будущее психоанализа и советской науки. Об этом свидетельствует, например, сохранившийся план доклада «Проблема изучения психологии отхода от религии». Это была «одна из первых попыток (если не первая) исследовать не обращение, конверсию, а обратный процесс – деконверсию в отечественной науке»[61].

У нас есть все основания предполагать, что за туманным понятием «психопатология» Юрий Мамлеев, скептически относившийся ко всему материальному, стремился если не скрыть, то отодвинуть на второй план весьма приземленный характер отцовских изысканий, равно как и тот факт, что в книгах и журналах рядом с его фамилией громоздился аляповатый словесный кадавр: «Центральный совет Союза воинствующих безбожников СССР». Более того, Виталий Мамлеев был, пусть и косвенно, связан с НКВД: после аспирантуры он получил место в основанном чекистами Государственном институте по изучению преступности и преступника (ныне Институт законодательства и сравнительного правоведения).

Всякий художник стремится подлатать реальность в соответствии со своим художественным видением мира, и потому неудивительно, что вместо обыденных фактов в рассказах Юрия Мамлеева о семье возникал скорее полуфантомный образ отца – эдакого булгаковского профессора, обладавшего почти сверхъестественным даром исцеления душевных недугов:

Как-то мы шли с ним по Тверскому бульвару. Я разоткровенничался и рассказал ему о своих фантастических снах. Эти страшные ночные приключения одолевали меня. Я старался проснуться и как бы просыпался, но сон во сне все еще продолжался какими-то двойными или даже тройными циклами, и лишь к утру я из них наконец выходил.

И вот на Тверском отец выслушал мой рассказ о ночных историях, где появлялись всякие чудовища, преследовавшие меня, я от них спасался, они вновь и вновь пытались достать меня своими щупальцами. Рассказывал я отцу про все это весело, а он взял меня за плечи и, глядя мне в глаза, мощным гипнотизирующим, каким-то убийственным тоном приказал: «Больше тебе это никогда не будет сниться!» И действительно, пугающие детские сновидения прекратились. Как рукой сняло![62]

Как бы то ни было, академическая карьера старшего Мамлеева продлилась недолго. В самом конце 1920-х психологическая наука попадает под идеологический пресс, и даже критические упоминания фрейдизма становятся более чем нежелательными. Дело в том, что ранняя история советского психоанализа была тесно связана с именем Льва Троцкого, который не только не замечал[63] очевидного для многих противоречия между фрейдистскими идеями и материалистическими догматами, но и считал психоанализ одним из средств создания нового человека, лишенного индивидуалистических пережитков. В 1930 году закрывается Русское психоаналитическое общество, а к 1933-му на психоанализ налагается официальный запрет, и его ведущие представители попадают под каток государственного террора.

Виталию Мамлееву удалось избежать первой волны репрессий: отойдя от психоаналитических исследований, он благоразумно сосредотачивается на преподавательской работе, чтобы уже накануне войны оказаться под арестом по 58-й статье УК РСФСР («Контрреволюционная деятельность»). В 1943 году семья Мамлеева получит известие о том, что Виталий Иванович погиб в лагерях. Когда в Советском Союзе психологические исследования станут легальными, ученые вновь обратятся к идеям Мамлеева в области психологии религии, но сам он нигде не будет упомянут – имя талантливого специалиста окажется вычеркнутым из истории отечественной науки. Впрочем, судьба отца ничуть не помешает Юрию Витальевичу в XXI веке восхищаться Сталиным, поскольку вождь народов спас страну от фашизма, да и «ГУЛАГ возник при Ленине, а не при Сталине»[64].

О матери писателя, Зинаиде Петровне Мамлеевой, известно еще меньше и лишь со слов ее сына. Родилась она «около 1900 года»[65] в купеческой семье староверов Романовых, получила классическое образование в царской гимназии, поступила на кафедру экономгеографии МГУ, где и стала потом работать. Несмотря на свое происхождение, Зинаида Петровна была, как выразились бы сегодня, совершенно европейским человеком, спокойно принявшим революцию. Сам Мамлеев, рассказывая о том, чем жила его мать, дает такой исчерпывающий образ: