Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 10)
На земляной горке у мамлеевской могилы откуда-то возникла белая тарелка с хорошей, лежащей крупными кусками, как сахар, землицей. Собравшихся охватило оцепенение, никто не решался взять на себя роль первопроходца в деле закапывания Юрия Витальевича Мамлеева. Так бы и стояли до следующего утра скорбящие ублюдины, если б не окрикнул их нервный могильщик:
– Ну что, прощаться будем или до утра будем стоять?
– Да-да-да, конечно, надо прощаться, – застрекотало все вокруг.
Философ Дугов сделал решительный шаг к тарелке, схватил щедрый кусок земли и как-то неожиданно резко швырнул его на гроб. Дерево глухо стукнуло, и даже могло показаться, будто это покойник стукнул кулаком по крышке, то ли проклиная своих могильщиков, то ли обещая скорую с ними встречу. Следом посыпалась еще одна горстка влажной земли, за ней еще и еще…
Решил выступить крепко уже захмелевший Дудинский. Шатаясь, он ступил на край могилы и обратился к присутствующим, едва не дравшимся за землю, как голуби за кусок прокисшего хлеба.
– Господа! – сказал он громко, но так, чтобы слышали его только самые близстоящие. – Господа метафизики! Что ж вы ему землю кидаете? Вы б лучше ему туда подрочили на дорожку!
Услышавшие отчасти ахнули, отчасти вздохнули. По счастью, Мария Александровна этой сцены не застала, поскольку вновь спохватилась насчет венка. Дудинский же не устоял полностью на ногах и все же ступил одним ботинком на землю у гроба с Мамлеевым. Кто-то захохотал, кто-то заметил, что в данных обстоятельствах это очень даже хорошая примета.
– Да-да-да, очень хорошая примета, очень, – закачал согласно бородой философ Дугов.
– Очень хорошая примета, очень хорошая примета, – пустилась в пляс полукликуша, приглашая желающих станцевать вместе с ней, пока радушно дырявилась в земле могилка.
Почти все дружно захохотали.
– Вот видите, – заметил Дугов, – только истинно русские люди могут искренне ликовать на похоронах самого близкого человека.
– И индусы еще! – добавил кто-то из толпы в черных куртках.
Не успели глазом моргнуть, как на месте ямы образовался аккуратный бугорок, который со временем выровняется и будет умощен плиткой. Над бугром высился крепкий деревянный крест, а на нем черно-золотая табличка: «Мамлеев Юрий Витальевич. 11.12.1931 – 25.10.2015».
– Крепкий, – дернул за крест Дудинский, – можно и памятник не ставить, и так нормально будет.
– Венок, венок несите, – запричитала Мария Александровна, но ее команды не требовалось, потому что могильщики уже бухнули на курган венок и обложили его принесенными разноцветными цветами.
Мария Александровна оправила ленту на венке, чтобы всем было видно, что на ней написано. А написаны на ней были такие слова: «Дорогому Юрочке от любящей жены».
– Не надо памятник ставить, и так сойдет, – повторил Дудинский.
На девятый день гости собрались в квартире Мамлеевых на Мичуринском проспекте. Староверы привезли угощения: разнообразные колбасы, сыры, икра, запеченный бараний бок, опоясанный застывшим салом, моченые яблоки, капуста, овощи по мелочам, караваи хлеба, кутья с медом, соленые грибы и огурцы, всякая каша, водка, вина, коньяки, грандиозная бутылка вермута, сладости, орехи, разнообразная рыба, какие-то банки, соусы и прочее по мелочи. Уселись на диванах, стульях и табуретах, в центре стола разместили белую фотографию в рамке с ленточкой.
– Юре налейте рюмочку, – сказал бородатый гость мамлеевской квартиры.
– Да он же не пьет, – сказала Мария Александровна.
Некоторые засмеялись, рука с бутылкой потянулась наливать покойнику.
– Юрочка не пьет, – настаивала на своем Мария Александровна, и стало почти понятно, что она ничуть не шутила.
– Ладно, не пьет так не пьет. Мы зато пока еще пьем.
Те метафизики, что помоложе, собрались было чокнуться, чтоб было наоборот, по-метафизически, а не как полагается, но их прервали жестами, указав на неуместность подобных штудий при скорбящей вдове.
Пили молча, угрюмо, без гитары. Что-то бормотал со своей стороны дивана философ Дугов, староверы ухаживали за вдовой, потягивавшей коньяк мелкими глоточками.
– Ну скажите, что ли, хоть слово кто, – скомандовал Сибирцев в темных очках.
Ко всеобщему ужасу, захрипел неугомонный Дуда:
– Я тут речь написал специально.
– Давайте послушаем, – закатил скучающие печальные глаза философ Дугов.
Молча переглянувшись и столь же молча коротко поспорив между собой, решили послушать. Дудинский достал из кармана штанов несколько свежих листов бумаги, прокашлялся и захрипел слова:
– Живой гений изрядно мешает своим биографам и исследователям, самим фактом своего существования вмешиваясь в исследовательский процесс. То ли дело гений ушедший. Тут уже ничто не препятствует развернуться во всю ширь своего интеллекта. Жаль, что сегодня мыслителей, способных по достоинству оценить, понять и раскрыть на Мамлеева глаза более-менее «своей» аудитории, – раз и обчелся.
Дудинский сделал вид, что кашляет, отпил немного компота из стакана, воспользовавшись этим как поводом для того, чтобы отследить реакцию публики. Философ Дугов внимательно слушал.
– В чем значение Мамлеева? – спросил сам себя Игорь Ильич и сам же себе принялся отвечать с выражением: – Наша эра, как известно, начинается с Евангелия. До того была великая античность, которая необратимо шла к своему финалу. Подведя под античностью жирную черту, христианство впитало в себя все лучшее, что было у классиков язычества, и положило начало новой цивилизации. Тем самым христианство спасло и даже актуализировало античность – недаром греческо-римские сюжеты на многие столетия стали основой европейской культуры. Спустя два тысячелетия после появления Евангелия скромный учитель математики из Москвы Юрий Мамлеев написал текст, который он назвал романом «Шатуны». Текст подвел жирную черту под двумя тысячелетиями существования современной цивилизации и обозначил рождение новой эры, в которую пустят далеко не всех подряд, а исключительно достойных. Так на глазах многих из нас родилась эра абсолютной метафизической свободы, или метафизического плюрализма, а проще говоря – Эра Мамлеева.
Игорь Ильич выпил еще немного компоту, о чем-то как будто задумался и перелистнул страницу, стараясь больше не смотреть в глаза собравшимся.
– Евангелие и «Шатуны» – две основные и принципиальные вехи на пути человечества к высшему (тайному) знанию и обретенной благодаря ему абсолютной свободе. Отношения Мамлеева и христианства – проблема, которая смущает многих современных фарисеев. На самом деле никаких противоречий нет. Мамлеев – будучи абсолютно русским православным мыслителем – резко расширил границы христианской мысли, распространив ее на некоторые области, о существовании которых традиционные богословы даже не подозревали, а потому многие из них восприняли откровения Мамлеева как апологетику чуть ли не сатанизма.
Мария Александровна недовольно зашевелилась, но отпила коньяку и продолжила слушать. Староверы о чем-то перешептывались, философ Дугов внимал, явно запоминая каждое слово, которое проникало в его уши, прикрытые стальными, как гаубица, локонами.
– Однако глубокое метафизическое исследование тьмы и зла вовсе не означает, что исследователь – «сатанист». Тьма и зло – одновременно и неотъемлемые категории христианской теологии, и конкретные области потустороннего мира. Поэтому хотелось бы посоветовать руководству духовных академий незамедлительно включить в образовательный курс такую дисциплину, как мамлееведение. Предмет позволил бы резко расширить кругозор будущих ученых-богословов и придал бы им дополнительные аргументы в противостоянии силам ада – тем более что кругозор паствы постоянно расширяется и у мыслящей части аудитории с каждым отрезком времени возникает все больше неудобных вопросов, уходить от которых становится все труднее.
Один из староверов хохотнул, его поддержали братья, и даже непроницаемый философ Дугов улыбнулся. Дудинский обиделся и закапризничал:
– Если неинтересно, я могу не читать. А если кому интересно, могу ссылку потом написать…
К сожалению Игоря Ильича, никто не запротестовал, поэтому ему пришлось самому убедить себя сделать любезность и дочитать речь:
– «Шатуны» не отменили Новый Завет, а всего лишь расширили и обогатили великое откровение, придав ему новое качество – адекватное наступившей эре. Мамлеев не отрицает ни одно из философских, религиозных или метафизических учений – в первую очередь авраамических – и даже, заметьте, ни с кем и ни с чем не полемизирует. Будучи метафизическим плюралистом, он, напротив, старается примирить всех – за исключением материалистов и атеистов, которые для него просто не существуют. А главное, что Мамлеев ничему не учит – он просто показывает, что мир в миллионы и миллионы раз шире и многообразнее, чем наши представления о нем, и простирается бесконечно далеко во всех направлениях и измерениях. И надо всего лишь быть готовым принять все, что нас ждет на бесконечном пути к Абсолюту, и по возможности уметь ориентироваться в будущей неизвестности[51].
Дудинский еще раз от души прокашлялся, никого не спрашивая, влил в узкий рот рюмку водки, нахмурился, будто прикидывая: еще покапризничать или спокойно закончить выступление. Склонился, похоже, ко второму: