Эдуард Лукоянов – Отец шатунов. Жизнь Юрия Мамлеева до гроба и после (страница 13)

«Война?» – подумал Юра, а вслух радостно заорал:

– Война! Война!

Оторвав от пола несколько листов вчерашней или позавчерашней газеты, положенные, чтобы всасывать грязь, прижал их к животу, сквозь детский жирок которого приятно проходило волнение, и не пошел, а побежал обратно на дачу, не остановившись даже посмотреть, в каком состоянии пребывает с полчаса назад намоченная муха.

– Мама! Мама! Германия на нас напала! – вбежал Юра Мамлеев в дачный домик.

Зинаида Петровна посмотрела на него и сказала:

– Не говори чушь. Этого не может быть[73].

– Может! Германия на нас напала и мы ее сейчас убьем!

С этими словами Юра отковырял от стола заранее засушенную соплю, осмотрел ее, отправил в карман брючек и побежал в садик у дома. Там, в палисаднике с красными маками, он обустроил себе «кабинет» в виде колченогого стула и неотесанного табурета, служившего ему бюро и кофейным столиком.

Прежде чем приступить к чтению газет, следовало заварить кофейный напиток, как это делают эксплуататоры в кино. Сквозь листву липы сверкнул худой, как труп, солнечный лучик – и тут же скрылся обратно за парализованные тучи. Юра достал жестяную кружку, припрятанную в маках, зачерпнул воды из лужицы. В мутную воду добавил махонькую пригоршню земли, размешал веточкой, подул на свой напиток, глотнул. Добавил землицы, попробовал еще – вот теперь в самый раз.

К его неудовольствию, в позавчерашней газете ни слова не было про войну. Заметив, что на него смотрит божья коровка, присевшая в траве, он все же стал делать вид, будто читает узкие колонки, размазавшиеся от влаги и советских пальцев.

Из домика доносились крики и всхлипы Зинаиды Петровны. На шум прибежала соседка, и вскоре крики и слезы сделались громче ровно в два раза. Юру этот шум веселил, он неискренне прихохатывал, читая грязные обрывки газеты и поправляя воображаемые очки. Когда Юрочке наскучило чтение, он бросил кружку с недопитым кофе в кусты, туда же отправил скомканную газету и неспешно вошел в дом.

– Над чем вы смеетесь? – строго обратился он к заплаканным женщинам и, не дождавшись ответа, которого бы и не последовало, пробрался в свой закуток, где лежали некоторые книги, тетрадки, карандаш и набор географических карт. Взяв самую большую из них, где показана была почти вся Европа, он взялся чертить план дальнейших действий.

– Сейчас немец здесь, – прошептал Юра, ткнув карандашом в Берлин. – Мы на них наступаем вот так.

Юра уверенно провел три жирные линии от Москвы, Ленинграда и Киева в сторону немецкой границы. Подумав, он увенчал эти линии стрелками.

– По пути, конечно, немало падет героической смертью, – воображал Юра. – Но их имена вечно будут звучать в сердце каждого отечественного человека.

Потеряв миллионы воображаемых солдат в битве за Берлин и ожесточенно продырявив острием карандаша половину Германии, он задумался о том, что делать дальше. А дальше советские войска под командованием генерала Мамлеева двинулись на Париж, на подводных лодках высадились в Лондоне, взяв штурмом дворец короля и повесив на нем красный флаг, после чего оккупировали Иберию и Аппенины, а там уж было собрались продвигаться вглубь Африки, но карта предательски оборвалась на самой интересной точке предстоящей экспансии.

С этим планом он пошел обратно к матери, но не застал ее на прежнем месте – видимо, в церковь пошла, подумал Юра. Ему сделалось невыносимо скучно, если не сказать тоскливо, но делать было решительно нечего: схватив томик Гоголя и большой ломоть твердого хлеба, он вернулся в сад – показывать божьей коровке, что Юра Мамлеев умеет читать.

Книжка оказалась неожиданно увлекательной, хотя сперва казалось, что она не взрослая. Дочитав до того, как малоросский кузнец Вакула хитростью оседлал черта, Юра обнаружил, что почти стемнело – первый день войны близился к закату. Читать уже было почти невозможно, да и глаза вместе с мыслями утомились за время чтения. Как же хотелось продолжать, читая хоть бы на ощупь, но зареванная мать грубо звала в дом, чтобы влить в него холодный суп с разваренными клецками и отправить в грязную, пропахшую салом, пылью и потом постель.

Пока что очень далеко громыхала артиллерия, ей поддакивала фашистская авиация. В муках умирали уцелевшие в первые часы защитники Брестской крепости. Студенты превращались в добровольцев, женщины – в зенитчиц; инвалиды пытались доказать, что все руки, ноги, глаза и рассудок у них находятся там, где их изначально расположила природа. На улицы выползали противотанковые ежи, обычные песни спешно переделывались в героические.

Юре не спалось.

Он встал с кровати. Посмотрел на луну. Представил, как мимо нее пролетает черт, погрозил ему пальцами, сжатыми в кулак. Осенил себя крестным знамением, а заодно помолился своими словами, попросив у Господа, чтобы сегодня ему приснилось, чем закончилась «Ночь перед Рождеством».

«В рассказах Ю. Мамлеева дети живут в ином онтологическом измерении, нежели взрослые. Они – существа другой природы, обладающие бесконечной метафизической мощью»[74]. При желании детские образы в мамлеевской прозе можно толковать и так. В самом деле, довольно очевидно, что в мистической системе Юрия Витальевича ребенок – это тот, кто ближе к небытию, в котором он еще недавно не существовал, чем взрослый человек. Это позволяет «младенцу» трех с половиной лет Никифору из рассказа «Прыжок в гроб» (1997) единственному адекватно контактировать со старухой Екатериной Петровной, которая никак не может умереть.

В большом количестве в прозе Мамлеева присутствуют и характерные девочки: полувоздушные, нездешние существа, служащие проводницами между миром живых и миром мертвых. Такова, например, тринадцатилетняя Наташа, внезапно возникающая в финале рассказа «Дикая история» (1997), чтобы поцеловать отрезанную трамваем голову монстра Андрея Павловича Куренкова:

То ли задумался Андрюшенька о чем-то, может быть, о судьбе, то ли просто замешкался, но сшибло его трамваем и отрезало голову. Оцепенели все видевшие, а бабы завизжали. Среди видевших была и девочка Наташа. Вдруг перебежала она улицу, наклонилась над головой монстра и приподняла ее. Голова вся в крови и пыли, пол-уха слоновьего тоже как не было, но глаза будто открыты. Наташа наклонилась и с нежностью поцеловала эту голову три раза, как будто прощалась.

– Прощай, прощай, Андрюша, – как бы невидимо сказала она ему. Приподнялась – все детское личико в крови перепачкано, а в глазах слезы.

Такова вот оказалась свадьба у Андрюшеньки.

Люди подошли к Наташе.

– Ты кто такая? Ты его дочка?! – кричат на нее в полубезумии.

– Никакая я не дочка, – спокойно ответила Наташа, и голубые глаза ее засветились. – Просто я его люблю.

– Как любишь?!

– А я вас всех люблю, всех, всех, и Никитича из нашей коммунальной квартиры, и Ведьму Петровну.

А потом посмотрела на людей грустно и тихо добавила:

– И даже чертей люблю немного. Они ведь тоже творения…

Голова монстра валялась в пыли у ее детских ног, а далеко вдали уже раздавался свисток милиционера[75].

Генеалогию «мамлеевских девочек» литературовед Роза Семыкина возводит к «Сну смешного человека» Достоевского, в котором встреча с девочкой «лет восьми, в платочке и в одном платьишке» предотвращает самоубийство главного героя. Позволю себе напомнить, как она была изображена у Федора Михайловича:

Она вдруг стала дергать меня за локоть и звать. Она не плакала, но как-то отрывисто выкрикивала какие-то слова, которые не могла хорошо выговорить, потому что вся дрожала мелкой дрожью в ознобе. Она была отчего-то в ужасе и кричала отчаянно: «Мамочка! Мамочка!» Я обернул было к ней лицо, но не сказал ни слова и продолжал идти, но она бежала и дергала меня, и в голосе ее прозвучал тот звук, который у очень испуганных детей означает отчаяние. Я знаю этот звук. Хоть она и не договаривала слова, но я понял, что ее мать где-то помирает, или что-то там с ними случилось, и она выбежала позвать кого-то, найти что-то, чтоб помочь маме. Но я не пошел за ней, и, напротив, у меня явилась вдруг мысль прогнать ее. Я сначала ей сказал, чтоб она отыскала городового. Но она вдруг сложила ручки и, всхлипывая, задыхаясь, все бежала сбоку и не покидала меня[76].

Доппельгангеры, злые (а скорее имморальные) двойники этой девочки не раз возникают здесь и там у Мамлеева. Наиболее яркое из подобных появлений – маленький рассказ «Простой человек», герой которого совершает самоубийство после того, как увидел выходящую из леса «девочку лет четырнадцати»:

Она была избита, под глазом синяк, немного крови, нога волочилась. Может быть, ее изнасиловали (а такое случается везде) или избили. Но она не испугалась меня – здоровенного мужчину лет сорока, одного посреди леса. Быстро посмотрев в мою сторону, подошла поближе. И заглянула мне в глаза. Это был взгляд, от которого мое сердце замерло и словно превратилось в комок бесконечной любви, отчаяния и… отрешенности. Она простила меня этим взглядом. Простила за все, что есть бездонно-мерзкого в человеке, за все зло, и ад, и за ее кровь, и эти побои. Она ничего не сказала. И пошла дальше тропинкой, уходящей к горизонту. Она была словно воскресшая Русь[77].

И все же куда заметнее не этот умильно-«метафизический» флер, а то, что, по замечанию довольно одиозного православного литературоведа Михаила Михайловича Дунаева, «дети у Мамлеева показаны всегда с несомненной неприязнью»[78]. Правда, в подтверждение своих категоричных слов он приводит лишь один пример из рассказа «Серые дни»: