Эдуард Говорушко – Кошелёк. Этюды из моей американской жизни – 2 (страница 2)

Естественно, такого журавля в небе журналисту было грешно не попытаться приручить. Что я и сделал, договорившись об интервью с Иосифом Герштейном уже вне сауны.

Я не силен в описании внешности, да и считаю, что она обманчива, далеко не всегда бывает отражением внутренней сути. Но Иосиф, на мой взгляд, являет собой тип современного успешного молодого человека. Среднего роста, накачанный и спортивно сложенный брюнет с бакенбардами и модной бородой. Эта самая борода, видимо, призванная когда-то добавить солидности, теперь, как ни странно, молодит его. Видел фотоснимки Иосифа в разном возрасте и разных ипостасях. Он никогда не носил галстука, даже тогда, когда читал лекции о том, как создать прибыльный стартап. Но и в свободной, не стесняющей движения одежде – майка или легкий свитер, иногда под пиджаком, джинсы и кроссовки, он выглядит уверенным, знающим цену себе и своему мнению. Не прочь подискутировать на любые темы, в том числе на философские, что есть истина, например. Однако, как признался мне Иосиф в той же сауне, всегда готов прислушаться и рад принять убедительные аргументы оппонента.

– Иосиф, я знаю молодую семью, перебравшуюся в Бостон из Риги в вначале 90-х годов прошлого века с двумя малолетними детьми. Бабушка, приехавшая в гости через два года, с внуками общалась только через переводчицу, родную дочь. Для бабушки это стало трагедией, зато зять и дочь гордились тем, что дети – американцы, «перфектно» знают новый для них язык. А все потому, что сделали все возможное, чтобы они скорее забыли русский: с первых шагов на «новой родине» в семье принципиально говорили только на английском. В вашей семье, судя по всему, было по-другому?

– У меня две бабушки, и они здесь, в Бостоне. Я их очень люблю, стараюсь помогать как могу; мы говорим и думаем на одном языке. В нашей семье, сколько я себя помню, всегда говорили по-русски. Отец с мамой хотели, чтобы мы со старшим братом Аркадием не только знали родной язык, но и воспитывались и жили в американской и русской культуре. Родители эмигрировали из Горького (теперь Нижний Новгород) по политическим мотивам в 1989 году, еще из СССР. Отец, Михаил Львович, был довольно известной в городе личностью, участвовал в политической демонстрации, за что был арестован.

– Можно представить, что у них было гораздо больше оснований для неприязни и к бывшей родине, и к русскому языку, чем у моих рижских знакомых. Так ведь?

– Не знаю, это из сферы субъективных оценок. Одно могу сказать, горжусь: они люди разносторонние, с широким кругозором, хорошо образованные. Мама, Мария Кимовна, преподавала физику, но ее всегда интересовала литература, театр, кино, она хотела даже поступить в институт кинематографии.

Папа, Михаил Львович, известен в научных и литературных кругах Бостона, Нью-Йорка, Москвы, Санкт-Петербурга, Нижнего Новгорода. Он – ученый-физик, еще в нижегородский период автор ряда научных работ и новой теории, объединяющей электричество и гравитацию. Между прочим, отец – физик потомственный, мой дед Лев Герштейн тоже был известным ученым, лауреатом Государственной премии СССР. Свою первую научную статью я посвятил именно ему.

Конечно же, родители понимали, что язык не виноват. Язык – достояние предков; его, как говорят, за плечами не носить, а в карьере и здесь может быть подспорьем. Папа, между прочим, пишет прекрасные стихи на русском, издал несколько книжек стихов и прозы. Физик и лирик в одном лице.

– Как сложилась их жизнь и карьера в Бостоне?

– Как мне представляется, интересно и очень творчески. У отца много интересных научных работ, авторских и совместных. Одна из них, вызвавшая конструктивную международную дискуссию в научном мире, написана коллективно, вместе с дедом, моим старшим братом Аркадием и еще одним ученым Олегом Карагеозом. Впрочем, его научной и писательской деятельности посвящен ряд работ, краткий обзор которых можно найти в интернете.

– Да, я нашел и с удовольствием ознакомился. Можно только поражаться разносторонности его интересов. Ведь Михаил Львович Герштейн был соавтором ряда сценариев документальных фильмов, снятых режиссером Марией Герштейн, вашей мамой.

– Сквозная тема ее фильмов – жизнь людей, связанных с двумя культурами. Надо ли говорить, что навеяна она и жизнью нашей двуязычной и двукультурной семьи в эмиграции.

Среди героев этих фильмов такие хорошо известные на Западе и в России писатели, как Илья Эренбург и Владимир Набоков, а также и современники, представители ряда творческих профессий из «русского Бостона». Самый новый фильм – о художнице Соне Шиллер.

Ленты о Владимире Набокове и Илье Эренбурге были показаны по ряду телеканалов и получили хорошие отзывы.

Между прочим, мама с папой десять лет назад побывали на своей родине в Нижнем Новгороде. Мама показала землякам фильм «Набоков. Счастливые годы», а папа презентовал книгу стихов «Люблю, но разве может слово». Оба произведения были хорошо встречены, родители вернулись из России вдохновленными.

– Мне представляется, что обо всей вашей семье давно нужно снять документально-художественный фильм. Вы так похожи с отцом, что могли бы сыграть его в молодые нижегородские годы. Не удивлюсь, если вы тоже пишете стихи.

– Спасибо. Да, я тоже пишу стихи, а в юные годы иногда даже на русском языке. Сейчас только по-английски. Ряд из них опубликованы. Мама, кстати сказать, сняла два коротких фильма о папе. В картине «Снежинки тают на губах» он читает свои стихи, вторая, «В зачарованном царстве своем», о нижегородском периоде его жизни. Обе ленты были показаны на одном из американских каналов, их можно посмотреть в YouTube.

– Не знаю, читаете ли вы статьи о родителях в интернете на русском. В одном из интервью, будучи уже известным режиссером-документалистом, Мария Герштейн вспоминала о первых годах иммиграции, которых коснулись и мы: «Я всегда понимала, что главный фокус мой – это дети. Мы пытались сохранить русский язык для них. Я читала им по-русски, прочитала вслух Толстого – «Анну Каренину» и «Войну и мир». Оба сына прошли курс русской литературы, у нас есть в Ньютоне русская студия. И это даже послужило темой моего первого фильма «Русская студия»».

– Действительно, пропустил. Но тут мне уж нечего добавить.

Толерантности к чужому мнению Иосифа во многом научила Ньютонская High school, хотя и своеобразным способом. Настолько своеобразным, что, отвечая на вопрос об этом времени, не может удержаться от гнева.

– Школу свою я до сих пор вспоминаю с досадой. Большинство учителей там были людьми ограниченными, не умели и боялись мыслить, пугались неудобных вопросов, политизировали любую тему. Администрация же их поддерживала и давила на юных нонконформистов. А я оказался именно таким, спорил, высказывал иное мнение, что буквально выводило наставников из себя. Злились, жаловались на мою строптивость, я, дескать, срываю занятия, мешаю другим. Без горечи и разочарования не проходил ни один школьный день. Меня не любили многие учителя, я не любил их, что, естественно, отрицательно сказывалось на моих оценках.

– Как же относились к этой ситуации родители? Ведь им, естественно, хотелось, чтобы сын не только хорошо учился, но и умел строить конструктивные взаимоотношения с учителями.

– Отец с матерью, конечно же, волновались за меня, тяжело переживали мое школьное диссидентство. Но верили мне и понимали меня. Тем более что у меня, например, не было никаких претензий к учительнице биологии, которая смогла увлечь меня своим предметом. Я ценил преподавателей психологии и математики.

– Похоже, однако, школу вы благополучно окончили и поступили в университет?

– Как говорится, нет худа без добра. Нелюбовь к школе подвигла меня на неожиданный для родителей и неординарный для меня самого поступок: я решил ее окончить не за четыре, а за три года, чтобы поскорее «эмигрировать» в университет Брандайса. Так и сделал к удовлетворению всей семьи. Учился там с удовольствием, завидовал сам себе, восхищался профессорами и свободной атмосферой, располагающей к познанию не только наук, но и себя. Теперь, оглядываясь назад, вижу, что и такой школьный опыт не прошел даром. В какой-то степени школа научила меня мужеству в отстаивании своей точки зрения, несмотря на официальное давление.

Частное университетское образование в США славится не только своей престижностью, но и дороговизной. Не многие могут позволить себе бакалавриат, уже не говоря о магистратуре или втором высшем образовании. Хотя Иосиф с юных лет увлекался биологией и пять лет назад основал институт исследования иммунологий, в университете получил диплом финансиста.

– Каковы сейчас ваши взаимоотношения с университетской специальностью?

– Моя университетская профессия – вроде брака по расчету, я точно знал, что она мне будет хорошей помощницей в бизнесе, а биологию люблю с ранних школьных лет. Занимала меня и физиология человека, проблема, как прожить дольше, сохраняя при этом здоровье и интерес к жизни. В Бостонском университете прослушал все лекции замечательного физиолога, профессора Андрея Вышецкого. И, конечно же, работал в лаборатории, экспериментировал и экспериментирую на себе. Сами понимаете, результата я надеюсь ждать долго, долго. После университета я основал пять стартапов, не имеющих никакого отношения к биологии. Некоторые из них превратились в довольно успешные компании. Но я всегда был уверен, что биология от меня далеко не уйдет.