Эдуард Алмазов-Брюликов – Криминальные и судебные истории Эд. Алмазова-Брюликова (страница 6)

Но он оставался хамом даже в мелочах. Попросил он у меня рукописную тетрадь с песнями, чтобы одну песню себе переписать. Я дал ему свой песенник. Он возвращает мне мою тетрадь уже без листа с песней. Он не стал переписывать песню, а просто вырвал из моей тетради лист с этой песней. Идиот? Идиот. И наглый хам к тому же.

Сижу я как-то в спальном помещении. Заходит Довженко, меня не видит, подходит к моей кровати, берет мою пилотку, достает из нее мою иголку с белой ниткой и идет в бытовую комнату. Там он моей иголкой подшивает к гимнастерке белый подворотничок, засовывает мою иголку в свою пилотку и идет в спальное помещение. Я подхожу к нему: «Довженко, ты мою иголку взял, на место не положил. Положи ее обратно, а то я рассержусь». А он начинает махать руками и врать, что он ничего не брал. Я ему: «У тебя есть 10 секунд, чтобы вернуть иголку». Он хватает свой ремень и пытается ударить меня по голове пряжкой. Я ремень левой рукой перехватил, правой снизу врезал ему по солнечному сплетению, а когда он согнулся, я ему добавил правой снизу в глаз, потом дал пинка в зад, и он влетел мордой вниз между двумя кроватями.

Всё это видел мой воронежский земляк Виктор Татарков. Он предупредил мелкого воришку: «Довженко, ты споткнулся и упал. Ты понял меня?» Довженко молча отдал мне мою иголку и ушел. Жаловаться на меня он не стал. Он понял моего земляка. Через две недели его фингал прошел, а у меня от неудачного попадания в его глаз получился перелом большого пальца правой руки, и я почти два месяца служил с гипсом правой кисти.

Как-то зашел я к Довженко в кабину дизеля. Он достал из-под крышки дизеля красную обложку с гербом СССР от какого-то удостоверения и стал хвастаться: «Я в Овруче этой красной корочкой с гербом СССР буду всех пугать». Содержимое, которое было внутри, он вырвал. Прошло два дня. Вдруг приехали в часть сотрудники особого отдела и стали всю часть перерывать, искать пропавший из караульного помещения пропуск. В караульном помещении на стене висел стенд с образцами пропусков. Неизвестно, когда с него пропал самый важный образец с шестью специальными значками, с шестью степенями допуска к самым секретным военным объектам.

Я ахнул. Прибегаю на дизель: «Довженко, идиот, немедленно сожги или закопай то, что осталось от пропуска, иначе пойдешь под трибунал и будешь в дисбате пять лет с утра до вечера маршировать»! Он: «Я ничего не брал, ничего не знаю». Я ему: «А обложку от пропуска с гербом СССР, которую ты мне показывал, с вырванным содержимым куда ты дел?» Он свое бубнит: «Мол, ничего я тебе не показывал». Я пошел к командиру расчета замкомвзвода белорусу Валентину Ткаченко: «Валентин, ты был начальником караула, когда этот дебил Довженко в карауле образец пропуска спер. Отбери у него обложку и уничтожь, а то этого дурака посадят и тебе не поздоровится».

Валентин попрессовал дурака Довженко, тот сначала клялся, что пропуск не брал, потом, что пропуск уничтожил. Валентин не стал сдавать дурака Довженко, чтобы того не направили в дисбат или не осудили за уголовное преступление. Командование дивизиона за утрату важнейшего секретного пропуска получило взыскание.

Отслужил Довженко полгода и обнаглел вконец. В праздничный день 9 мая Довженко пошел в самоволку в деревню Чаплеевка за три километра от части. А если война?! А если дизель заводить, подавать на СРЦ (станцию разведки и целеуказания) резервную электроэнергию, а дизелиста нет на месте?

Пошел он в самоволку вместе с поваром Вовкой, призванным из Калининграда. Мой земляк повар Владимир Баранов из Россоши заступил на сутки на кухню, а его сменщик (тоже Вовка) двинул в самоволку за самогоном. 9 мая всё-таки! По дороге они разделились. Повар пошел за самогоном в село Тимановка, которое в пяти километрах от части, а Довженко пошел в село Чаплеевка в трёх километрах от части. Тут объявили построение личного состава дивизиона. Повара и дизелиста нет. Послали «УАЗ» с людьми в Чаплеевку. Там сельчане на берегу реки 9 мая отмечали. Привезли пьяного в стельку дизелиста Довженко. Бросили на нижнюю кровать, его рвало уже желчью, весь проход между кроватями залил, изгадил. Он-то и выдал старшине и замполиту, что повар пошел за самогоном в Тимановку.

Идет повар Вовка в свою часть через пашню, сокращая дорогу, несет канистру с пятью литрами самогона. Поднимает он глаза, а на дороге метрах в 60–70 от него остановился наш УАЗ, и из него вышли старшина и замполит. Повар бросил канистру на пашню и пошел к замполиту сдаваться. По дороге в часть старшина проболтался Вовке, что его выдал Довженко. Повар, крепкий парень, спортсмен-яхтсмен из Калининграда, забегает в казарму, а Довженко лежит на кровати. Вовка хватает его за грудки и поднимает с кровати: «Я лежачих не бью!». Да как даст стукачу боковым правой по морде. Довженко – брык в свою лужу в проходе. Вовка снова поднимает и еще раз бьет по морде. Потом еще раз поднимает и еще раз бьет. Он лежачих не бьет.

Довженко две недели ходил с распухшей синей щекой. А повара Вовку посадили на гауптвахту на 10 суток, но через день вернули обратно в часть. Потому что мой земляк второй повар Володя Баранов не мог стоять в наряде на кухне сутками без смены. Он взбунтовался, и командование вернуло его сменщика с губы на службу.

Через полгода службы Довженко так обнаглел, что стал терроризировать салаг, чего даже мы, старослужащие, не делали. Через 6 месяцев службы он возомнил себя, если не дембелем, то уж стариком точно. Всех подлостей его не описать, жизни не хватит.

Вот почему я сильно не люблю «западенцев» с Западной Украины. Нагляделся в армии за полгода на Довженко. Да они и сейчас на Украине творят беззаконие.

Как будто у них у всех отцы – начальники тюрьмы.

14. В семье не без урода

Рядовой Васендин, призванный из Калининграда, как шофёр по специальности, был в 1969 году откомандирован из нашего зенитно-ракетного дивизиона на целинные земли Казахстана помогать местным товарищам в уборке урожая. Вернулся он только через год. Дивизион построился на утренний развод, как тут вдруг перед строем появился щёголь Васендин. На нём были не обычные солдатские х/б галифе, а ушитые до обтяжки брюки-дудочки, как балетное трико солиста театра оперы и балета. Сапоги были не обычные солдатские кирзовые, а хромовые и ушитые до обтяжки, да ещё на высоких каблуках высотой сантиметров десять. Он доложил замполиту майору Донскому, принимавшему утренний развод, о своём прибытии в часть.

Майор Донской слушал доклад рядового, глядя на него с изумлением. Потом он подозвал старшину и приказал: «Переоденьте рядового в нормальную уставную форму».

Старшина отвёл рядового Васендина в каптёрку и переодел его в обычную солдатскую форму и кирзовые сапоги.

Я стоял вечером после отбоя со штык-ножом на поясе дневальным у тумбочки, охранял тумбочку, телефон и вход в оружейную комнату, где находились карабины, автоматы, пистолеты, зенитный пулемёт и различные боеприпасы, даже ящик с гранатами. Вдруг в казарму вошёл Васендин. Он был явно навеселе, хотя стоял в суточном наряде в карауле. Он потребовал у меня сигарету, а когда я сказал, что не курю, заявил: «Иди в спальню и пошарь по карманам и принеси мне сигареты». Я ответил, что никогда не воровал и воровать не буду. Тогда он попытался ударить меня ногой в пах, но я в детстве немного ходил на тренировки по самбо и поймал его ногу, сбил подсечкой на пол и сел на него сверху. Он испугался: «Молодой, слезь с меня». Я слез. Он ушёл, пообещав вернуться. У меня на поясе остались только ножны от штык-ножа. Неужели Васендин его утащил?

Из спального помещения вышел Рафик Шайнуров, второй оператор из моего расчёта СРЦ и отдал мне мой штык-нож. Он шёл из наряда по кухне, увидел меня верхом на Васендине, а рядом валялся штык-нож. Рафик на всякий случай подобрал его и унёс его с собой от греха подальше, чтобы мы не поранили друг друга.

Утром появился Васендин и стал мне угрожать. За ним следом в казарму вошёл командир расчёта СРЦ и заместитель командира взвода управления сержант Валентин Ткаченко родом из Белоруссии. Он был начальником караула у Васендина. Васендин решил показать Валентину, кто в дивизионе хозяин, и заявил мне: «Ты меня обидел, молодой, проси прощения и целуй мне руку». Он ещё и руку свою при этом протянул мне для целования. Ну, король, да и только. Я усмехнулся и покачал головой: «Руки я целую только очень красивым женщинам». Он попытался ударить меня ногой в пах. Я поймал ногу, сбил его подсечкой на пол и уселся на него сверху. Сержант Ткаченко растерялся. Он прослужил один год, а Васендин прослужил уже полтора года, а я – всего полгода. Валентин не знал, как себя вести в этом случае. Я сказал ему: «Валентин, забери его отсюда, а то я за себя не ручаюсь».

Ткаченко увёл Васендина в караульное помещение. Но когда он повёл смену на посты менять часовых, Васендин из отдыхающей смены снова припёрся в казарму. Он ударил сапогом в дверь радиорубки, дверь открылась, и он включил большой радиоприёмник на волнах УКВ. Клавиши включения волн УКВ и КВ были сверху закрыты специальной металлической пластиной, чтобы солдаты не слушали вражеские голоса. Но можно было сунуть палец снизу под панель приёмника и нажать клавишу УКВ или КВ. Васендин нажал на клавишу УКВ. Так получилось, что у приёмника был подключен выход на громкое оповещение всей территории части, и в этот момент началась трансляция враждебной передачи. В это время к казарме подходил майор Донской и услышал из всех громкоговорителей на столбах: «Вы слушаете Голос Америки из Вашингтона».