Эдна Фербер – Большущий (страница 26)
Селина направила упряжку в сторону города.
– Вы очень удивитесь, Ян, когда узнаете обо всем, чего раньше никогда не знали и о чем когда-нибудь услышите.
И все же по прошествии двадцати лет, когда неспешно ковыляющего по жизни Яна нагнали автомобиль «Форд», фонограф, радио и доставка почты в сельские районы, он любил рассказывать про тот знаменательный день, когда Селина де Йонг отправилась на рынок, как мужчина, с телегой вымытых и очищенных овощей и с мальчиком Дирком рядом на козлах.
Если бы в тот день вам пришлось проезжать по Холстед-роуд, вы бы увидели старую колымагу, полную овощей, а на козлах худенькую женщину, бледную, с блестящими глазами, в бесформенном черном платье и мятой черной фетровой шляпе, то ли похожей на мужскую, то ли и в самом деле мужской. Волосы у женщины были убраны назад, что ей совсем не шло. На лице с высокими скулами только самый внимательный наблюдатель мог бы заметить изящный маленький носик и прекрасные глаза, ставшие от волнения невероятно огромными. Рядом с ней вы увидели бы мальчика лет девяти – загорелого, веснушчатого паренька в смешном наряде явно домашнего пошива и в соломенной шляпе со сломанными, болтающимися полями, которую он упрямо скидывал, но которая тут же нахлобучивалась обратно женщиной, боявшейся, что жаркое дневное солнце напечет ему коротко остриженную голову. Но в те редкие промежутки, когда шляпа снималась, вы наверняка заметили бы, как горят у мальчишки глаза.
В ногах у них устроился пес Пом, дворняга, чьи хвост и голова имели совершенно разный окрас, а нескладные лапы никак не сочетались с крепким, упитанным телом. Сейчас он дремал, потому что обычно в его задачу входило стеречь груз ночью, пока Первюс спал.
Довольно потрепанная, но вместе с тем удивительная компания. Селина де Йонг ехала в город по Холстед-роуд, вместо того чтобы сидеть в трауре у себя дома в гостиной и принимать соболезнования Верхней Прерии. Пока они двигались по дороге в жаре и пыли, в Селине проснулось ощущение, очень близкое восторгу. Поняв это, она почувствовала, что кровь жителей Новой Англии, текущая в ее жилах, призывает к ответу: «И не стыдно тебе, Селина Пик! Ты подлая женщина! Ты чуть ли не радуешься, когда положено горевать! Бедняжка Первюс… ферма… Дирк… а ты прямо-таки счастлива! Устыдись!»
Но ей не было стыдно, и она это понимала. Даже сейчас вместе с подобными мыслями на нее все равно накатывала волна восторга. Больше десяти лет назад она впервые ехала по этой самой дороге с Класом Полом, и, несмотря на случившуюся недавно трагедию, смерть отца, ее юность и одиночество, несмотря на страшную мысль о новом доме, куда она направлялась, никому не известная, ни с кем не знакомая, она чувствовала, как внутри у нее поднимается теплая волна восторга, вдохновения – приключения! Да, именно так. «Все это – одно большое приключение», – сказал ей однажды отец, Симеон Пик. И теперь ощущения того дня повторялись. Теперь, как и тогда, она делала то, что считалось бунтарским, отважным поступком, то, что вызывало ужас в Верхней Прерии. Теперь, как и тогда, она трезво оценивала сложившуюся ситуацию. Молодость прошла, но здоровье и мужество не утрачены, у нее есть девятилетний сын, двадцать пять акров истощенной земли, обветшалые дом и сарай, веселый авантюрный дух, который вряд ли когда-нибудь ее покинет, хотя порой заводит в странные места, откуда в конце концов ей приходится с болью отступать, обнаружив впереди тупик. Но красная и зеленая капуста всегда будет ей напоминать нефрит и бургундское вино, хризопраз и порфир. Жизнь еще не придумала оружия, чтобы сломить такую женщину. И еще у нее есть красное кашемировое платье. Селина рассмеялась.
– Чему ты смеешься, мама?
Вопрос ее отрезвил.
– Ничему, Большущий. Я даже не заметила, что смеюсь. Просто вспомнила про красное платье, в котором приехала совсем молоденькая в Верхнюю Прерию. Оно все еще у меня.
– Что же в нем смешного?
Дирк следил взглядом за птичкой овсянкой.
– Ничего. Мама же сказала тебе: ничего.
– Жаль, я не взял c собой рогатку.
Овсянка сидела на придорожном заборе не более чем в десяти футах от паренька.
– Большущий, ты же мне обещал, что никогда не будешь стрелять по птицам.
– Ну я бы не стрелял. Просто прицелился бы.
Вперед по жаркой и пыльной проселочной дороге. Селина посерьезнела. Надо будет платить за похороны. Потом врачу. И выдать жалованье Яну. Все траты, крупные и незначительные, зависели от дохода их бедной маленькой фермы. Смеяться тут, конечно, нечему. Мальчик мудрее ее.
– Вон, мама, миссис Пол на веранде. В кресле-качалке.
На веранде и правда в кресле-качалке сидела вдова Парленберг. Трудно придумать место лучше в середине жаркого сентябрьского дня. Она глядела на скрипучую телегу с грузом овощей, на мальчика на высоких козлах, на бледную женщину в поношенном платье, которая была возницей этого безумного экипажа. Румяное лицо миссис Пол сморщилось в улыбке. Перестав качаться, она подалась вперед:
– Куда это вы собрались в такую жару, миссис де Йонг?
Селина выпрямилась:
– В Багдад, миссис Пол.
– В Баг… а где это? И зачем?
– Продавать драгоценности, миссис Пол. Встретиться с Аладдином, Харун ар-Рашидом, Али-Бабой и сорока разбойниками.
Миссис Пол встала с качалки и спустилась по ступенькам. Телега проскрипела мимо ее ворот. Пройдя два-три шага, вдова крикнула им вслед:
– Никогда не слышала! Баг… Как туда попасть?
– Надо добраться до закрытой двери, сказать: «Сезам, откройся!» – и вы там! – крикнула ей с козел через плечо Селина.
На пустом лице миссис Пол появилось выражение озадаченности. Телега, качаясь, поползла дальше. Теперь Селине настал черед улыбаться, а миссис Пол посерьезнеть. Мальчик, вытаращив глаза, смотрел на мать:
– Это же из «Тысячи и одной ночи»! Почему ты так сказала? – Вдруг в его голосе зазвучала радость. – Это из книжки, правда? Правда? Мы же не по-настоящему…
Селина немного раскаялась в своих словах. Но только самую малость.
– Наверное, нет. Но почти любое место на свете может стать Багдадом, если ты не знаешь, что тебя ждет. И у нас с тобой начинается приключение, понимаешь? Разве можно обо всем догадаться? С нами может произойти что угодно. Кто угодно может нам повстречаться. На рынке нас могут ждать переодетые халифы, принцы, рабы, воры, добрые и злые волшебницы.
– На рынке? Куда папа все время ездил? Ты какие-то глупости рассказываешь.
Что-то внутри у Селины закричало: «Не говори так, Большущий! Не говори так!»
И дальше вниз по дороге. Вот чья-то голова в окне. Вот в дверях стоит женщина в ситцевом платье. Миссис ван дер Сейде на веранде обмахивает передником раскрасневшееся лицо. Корнелия Снип во дворе притворяется, что подвязывает поникшие стебли золотых шаров, между тем пронизывая взглядом завзятой сплетницы подъезжающую повозку. Селина помахала им обеим, кивнула и крикнула:
– Здравствуйте, миссис ван дер Сейде!
Сдержанный ответ на приветствие. Осуждение, явственно выраженное на красном от жары лице фермерши.
– Добрый день, Корнелия!
Деланое удивление, отмеченное никудышной игрой:
– Ах, это вы, миссис де Йонг! Мне солнце в глаза светит. Я не сразу разобрала, что это вы на телеге.
Враждебные, холодные и пристальные женские глаза.
Пять часов. Шесть. Сын через колесо спустился с телеги, набрал воды в жестяное ведро из колодца у чьего-то дома. Они ели и пили по дороге, потому что нельзя было терять время на остановку. Хлеб с мясом, соленые огурцы и пирог. В телеге лежали зрелые овощи, тоже пригодные для еды. Были и другие, которые Селина вполне могла бы приготовить дома для предстоящего обеда в дороге – сварить немецкий сельдерей с уксусом, замариновать свеклу и лук, сделать капустный салат под майонезом или фасолевый. Они смотрели бы на эти овощи безразлично, слишком привыкнув к их виду. Теперь Селина понимала, почему на столе у Полов, когда она жила у них учительницей, не хватало зелени, которой ей так хотелось. Мысль о приготовлении шпината, который она сажала, пропалывала, окапывала, поливала, собирала, мыла и связывала в пучки, вызывала у нее отвращение и тошноту. Такое же чувство испытываешь при мысли о каннибализме.
Поначалу сын вел себя бодро: несмотря на жару, прямо сидел рядом с матерью, погонял лошадей, кричал и махал руками на кур, и те, кудахтая, убегали с дороги. Но сейчас он сник. Близился вечер. Внезапно их окутал покров холодного озерного воздуха с востока, что нередко случается в этой местности, по прерии пополз туман, размягчая осеннее жнивье, охлаждая пыльную дорогу, укрывая опаленные солнцем ивы у дороги и застилая обветшалые, приземистые домики фермеров.
Селина стряхнула крошки, затем, по-хозяйски накрыв хлеб и мясо салфеткой, спрятала их в корзину, на случай если мальчик вдруг ночью проголодается и проснется.
– Засыпаешь, Большущий?
– Нет. Наверное, нет.
Веки его отяжелели. Лицо и тело обмякли, обретя мягкие младенческие очертания. Солнце уже садилось. Пламенеющий закат раскрасил небо последними оранжево-алыми разводами. Мальчик всей своей тяжестью привалился к ней и начал оседать. Она укутала его своим черным кружевным шарфом. Он открыл глаза и принялся сдергивать шарф с плеч.
– Не хочу это старье… кружева… как у девчонки…
Снова со вздохом склонился к ней, ткнувшись в мягкую ямку на материнском боку, куда поместилась его голова, как на подушку. В сумерках пыль на придорожных кустах и траве сияла белизной. Вдалеке слышался нежный звон коровьего колокольчика, в туче пыли их обогнала чья-то телега. Любопытный взгляд назад, через плечо, обмен приветствиями.