Эдна Фербер – Большущий (страница 25)

В те годы, когда пневмонию называли легочной лихорадкой, и в тех местах, где теплый воздух и закрытые окна считались средством ее лечения, битва Первюса за жизнь была проиграна еще до того, как приехала крытая двуколка врача, которая простояла во дворе де Йонгов всю ночь. Утром врач велел Яну Стену поставить лошадь на конюшню. Ночь была душная, на западе вспыхивали зарницы.

– Мне кажется, надо открыть окно, – осмелев от ужаса, снова и снова повторяла Селина старому доктору Верхней Прерии. – Ему будет легче дышать. Он дышит так… он дышит так…

У нее язык не поворачивался сказать: «так страшно». Звучание собственных слов причиняло ей такую же боль, как ужасное дыхание мужа.

Наверное, в последующие дни самое душераздирающее и трогательное зрелище представлял собой не сраженный болезнью великан, величественно и отстраненно лежавший в непривычном черном костюме, не мальчик Дирк, ошеломленный, но в то же время пребывающий в возбуждении от непривычной домашней суматохи и всеобщего волнения, не маленькая убогая ферма, которая словно вся сжалась и еще больше скукожилась от неожиданно свалившихся на нее многочисленных посетителей. Нет, это была Селина, вдова, у которой не было времени, как положено, проливать над усопшим слезы. Ведь ферма никуда не делась и требовала внимания. Да, болезнь, смерть, горе, но за полем нужен присмотр, а овощи надо собрать, отвезти на рынок и продать. От этого зависело будущее мальчика, да и ее самой.

Первые несколько дней после похорон кто-нибудь из соседних фермеров отвозил на рынок телегу де Йонгов и помогал в полях непутевому Яну. Но у всех было полно дел на своих фермах. На пятый день Яну Стену пришлось самому везти телегу в Чикаго, хотя Селину преследовали дурные предчувствия, которые полностью оправдались, когда на следующий день Ян вернулся с половиной непроданных овощей и доходом, равным нулю. Увядшие овощи были выгружены за сараем для последующего использования в качестве удобрения.

– В этот раз не очень хорошо вышло, – объяснил Ян, – а все потому, что место на рынке попалось неудачное.

– Но вы выехали довольно рано.

– Так меня ж потеснили. Увидели, что я вроде как новичок. Пока я лошадок привязывал, телегу-то и выпихнули.

Селина стояла в дверях кухни, а Ян с повозкой во дворе. Она повернулась лицом к полям. Наблюдательный человек (а Ян Стен им не был) заметил бы исключительно твердую линию подбородка у этой фермерши, одетой в поношенное ситцевое платье.

– В понедельник я поеду сама.

– Поедете? – выпучил глаза Ян. – Куда это вы поедете в понедельник?

– На рынок.

Ян Стен неуверенно улыбнулся столь странной шутке, пожал плечами и пошел в сарай. Она все время говорит какую-то чепуху. Но он испытал тот же ужас и недоумение, что и вся Верхняя Прерия, когда в понедельник Селина действительно взяла вожжи в свои маленькие, покрытые шрамами ручки.

– На рынок?! – попытался воспротивиться Ян с пылом, на какой только была способна его флегматичная натура. – Женщины не ездят на рынок! Женщина…

– Эта женщина ездит.

Селина встала в три часа ночи. И заставила подняться ворчавшего Яна. В пять, уже в поле, к ним присоединился Дирк. Втроем они погрузили овощи на телегу.

– Рассортируйте их, – велела Селина, и Ян с Дирком стали связывать в пучки редиску, свеклу, брюкву и морковку. – Смотрите, чтобы пучки не болтались. Вяжите у самой головки, вот так. Два раза вокруг, а потом протащите веревку через ботву. Пусть будут не пучки, а букеты. И мы их как следует потрем и помоем.

В Верхней Прерии овощи мыли не особенно тщательно, а иногда и вовсе не мыли. Большие и маленькие связывались как попало и продавались как овощи, а не как произведения искусства. Обычно их покрывал добрый слой земли, который хозяйка счищала в раковине у себя на кухне. А что еще делать хозяйкам?

Отдраивая морковку под струей воды из насоса, Селина представила, что после столь непривычного душа корешки похожи на собранные в пучок копья чистого золота. Однако она прекрасно понимала, что ничего подобного при Яне говорить нельзя. Ян был в замешательстве, а потому угрюм. Он никак не мог поверить, что Селина и впрямь собирается осуществить свой план. Женщина – жена фермера из Верхней Прерии – поедет на рынок, точно мужчина! Одна ночью на рынке или в лучшем случае в каком-нибудь дешевом номере гостиницы! К воскресенью эта новость каким-то таинственным образом разнеслась по окрестностям. Вся Верхняя Прерия пришла в Голландскую реформаторскую церковь с вертящимся на языке вопросом, да вот только Селина не ходила на утренние службы. Достойное поведение, нечего сказать! Притом что не прошло и недели, как эта женщина овдовела! Тогда после службы прихожане сами явились к ней домой, но им сказали, что вдова отправилась на сырое западное поле и копается там вместе с сыном.

Ближе к вечеру по пути на вечернюю службу на ее пороге появился преподобный Деккер. Суровый пастырь, преподобный Деккер, уже давно отставший от жизни. Ему не было бы цены в те дни, когда Нью-Йорк назывался Новым Амстердамом. Но второе и третье поколения голландцев Верхней Прерии начинала раздражать его старорежимность. У преподобного Деккера был тяжелый взгляд голубых глаз – взгляд фанатика.

– Что я слышу, миссис де Йонг? Вы собрались везти овощи на рынок? Вы, женщина! Да еще в одиночку!

– Со мной поедет Дирк.

– Вы не понимаете, что творите, миссис де Йонг. Рынок – не место для порядочной женщины. И для мальчика тоже! Там играют в карты, пьют… там всяческие пороки… на улице среди телег шныряют дщери Иезавели.

– Да что вы говорите! – воскликнула Селина.

После двенадцати лет, безвылазно проведенных на ферме, слова пастора прозвучали весьма увлекательно.

– Вам нельзя туда ехать.

– Но овощи гниют в земле. А нам с Дирком надо как-то жить.

– Вспомните про двух малых птиц. «И ни одна из них не упадет на землю без воли…» Евангелие от Матфея, глава десятая, стих двадцать девятый.

– Не понимаю, – просто ответила Селина, – что хорошего для малой птицы в том, что она упадет.

В понедельник между тремя и четырьмя часами дня, когда фермерские телеги обычно отправляются на чикагский рынок, у каждого дома, выходящего на Холстед-роуд, заколыхались занавески, как будто в окна неожиданно подул ветер. В полдень за обедом Клас Пол говорил о предполагаемой поездке Селины со смешанной жалостью и неодобрением.

– Порядочной женщине нечего ездить на рынок.

Миссис Пол (хотя все продолжали называть ее вдова Парленберг) криво ухмыльнулась с двусмысленным видом:

– А чего от нее ждать! Вспомни, как она всегда себя вела.

Клас жену не поддержал. У него на этот счет были собственные мысли:

– Не могу поверить. Помню, как она приехала сюда работать школьной учительницей. Это я ее тогда привез. Сидит в телеге, как маленький воробушек. И говорит – как вчера это было, – что капуста красивая. Сейчас уж, поди, думает иначе.

Нет, не иначе. За прошедшие одиннадцать лет Селина столь мало переняла у местных фермеров, что, погрузив овощи в телегу во дворе, она и теперь смотрела на них с блеском в глазах. Так что едва ли Верхняя Прерия одобрила бы это выражение лица у женщины, овдовевшей чуть больше недели назад. Они собрали и рассортировали только самые лучшие овощи последнего урожая – самую крепкую и самую красную редиску; самую круглую и самую сочную свеклу; морковку, длиной целых семь дюймов от основания конуса до кончика; кочаны капусты в виде идеальных зеленых шаров; крепкие и сочные огурцы, цветную капусту, красивую, как букет невесты (Селина сама ее сажала, Первюс был против). Отступив на шаг, Селина любовалась этим буйством алого, зеленого, белого, золотого и лилового.

– Какая красота, Дирк! Ты только посмотри, какая красота!

Дирк, подпрыгивая от радости в предвкушении предстоящей поездки, нетерпеливо замотал головой:

– Что? Не вижу ничего красивого. Что тут красивого?

– Весь… весь этот урожай! – раскинула руки Селина. – Капуста!

– Это ты про что? Не понимаю, – сказал Дирк. – Поедем, мама. Или мы еще не едем? Ты сказала: отправимся, как только загрузим все в телегу.

– Ох, Большущий, ты совсем как твой… – она осеклась.

– Как мой что?

– Скоро поедем, сынок. Ян, на ужин у вас сегодня будет холодное мясо. Картошку для жарки я нарезала, и от обеда осталась половина яблочного пирога. Потом помойте за собой посуду, не оставляйте грязные тарелки на кухне. К вечеру вам надо будет собрать оставшиеся кабачки и тыквы. Может, я смогу продать все разом, а не по частям. Поговорю с посредником. Хотя придется получить меньше, если так сложится.

Она нарядила Дирка в костюм, перекроенный из отцовского. На голову ему надела широкополую соломенную шляпу, которую он терпеть не мог. Сунула под сиденье сшитое из прочной мешковины пальто Дирка вместе со старым черным кружевным шарфом, потому что, хотя дни в сентябре стояли поистине жаркие, она знала, что вечером, скорее всего, похолодает, когда солнце, точно китайский красный воздушный шар, сгорит в ярком зареве за горизонтом прерии. Сама она в черном платье с широкой юбкой проворно забралась в телегу, взяла в руки вожжи, взглянула на сидящего рядом сына и щелкнула языком, понукая лошадей. Ян Стен дал волю чувствам и в последний раз возмущенно возопил:

– В жизни своей я не слыхивал ничего подобного!