Эдмунд Низюрский – Средство от Алкивиада (страница 44)

— Пан учитель, не делайте этого, — заговорили мы все, как по команде, — мы и в са-мом де-ле ни-че-го не зна-ем.

— Такая самоуверенность, друзья мои, обманчива! — воскликнул Алкивиад. — В глубине веков только один философ отважился заявить «я знаю только то, что ничего не знаю», но вы не имеете никакого права повторять это вслед за ним, поскольку вы все же не философы. Больше скромности, друзья мои! Вы не хотели учить? Согласен. Но утверждать, что вы ничему не научились — это уже излишняя самоуверенность! Вы ведь не непромокаемые. Знания просачивались в вас незаметно, как яд. Вы дышали наукой, купались в океане знаний, не говоря уже о том, что вы подвергались облучению! Когда вы находитесь на солнцепеке, вы загораете, хотите вы этого или нет, думаете об этом или нет. Что же говорить о том из вас, кто умышленно подвергает себя действию солнечных лучей, если вы к тому же любите солнце! А мне показалось, что, в конце концов, историю вы все-таки любите.

— Вы в этом уверены, пан учитель? — зашмыгали мы носами.

— Уверен, как уверен был Галилей, когда он утверждал, что Земля вертится.

Мы вздохнули и, окончательно растерянные, уже не предпринимали попыток продолжать борьбу. Вера этого человека могла сдвинуть с места горы.

— Хорошо, — сказал Засемпа, — мы можем пойти на эту…

— Прогулку с обследованием, — подсказал ему Алкивиад.

— Прогулку с обследованием, — повторил почти что со слезами в голосе Засемпа, — но если мы влипнем, то мы не виноваты. Мы вас честно предупреждали… Мы умываем руки.

— Это как раз будет очень кстати, — сказал Алкивиад, бросив взгляд на черные ногти Засемпы.

Засемпа торопливо спрятал руки в карманы.

ГЛАВА XVII

В качестве места казни для начала было выбрано Краковское предместье. Мы вышли из автобуса около Академии искусств и с лицами висельников тронулись вслед за Диром, Шекспиром и Алкивиадом. Шекспир все время усмехался себе под нос, нагоняя на нас еще большее уныние. Рядом, под опекой своего преподавателя, топали доверчивые ребятишки из Элка. Честное слово, нам даже жалко стало, что они заполучили таких проводников, как мы. Выглядели они вполне симпатично и наверняка были достойны лучшей участи.

Дир остановил нас на углу Трембацкой и Козьей и указал на стоящее там здание.

— Может быть, Слабинский скажет нам что-нибудь относительно этого памятника архитектуры и расскажет о его исторической роли.

— Это Саксонская Почта, — ответил Слабый без запинки.

Я вздохнул с облегчением. Приговор был отсрочен. Пока что счастье сопутствовало нам. Пристрастием Слабого была филателистика, и он уже когда-то запускал Морского Змея на тему о роли почты в истории.

Благодаря этому мы целый урок дрейфовали по столетиям, обсуждая способы общения людей на расстоянии с самых древнейших времен и до наших дней. Ничего, Слабый как-нибудь выкарабкается.

И действительно, у него все шло гладко. Начал он с Гермеса, который был кем-то вроде министра почты у олимпийских богов, а потом, миновав все рифы и мели, бойко рассказал про гонцов и послов древности, римскую почту и почту королевскую во времена средневековья — про королевские «глаза и уши», конную почту, дилижансы, оптический телеграф, «телеграф проволочный» и «беспроволочный» и счастливо причалил к современной почте.

С Мицкевичем тоже как-то обошлось. Благодаря Жвачеку, который мучил нас им с самого начала года.

Я немного струхнул, когда мы вышли на площадь Победы, бывшую Саксонскую, и к Саксонскому саду, и здесь Алкивиад принялся донимать вопросами Бема. И, представьте себе, Бем лил воду вполне удачно. Только потом я припомнил, что ведь мы уже как-то запускали Змея по поводу подков, которые ломал руками Август Сильный Саксонский и одну из которых хотел продать нам тот потомок кузнецов из Черска.

На Замковой площади Пендзелькевич повел речь относительно колонны и королей из династии Вазов. Я с недоверием вслушивался в его немного суматошный, но вполне обстоятельный рассказ и убедился, что он говорит о вещах мне известных. Я мог бы говорить так же, да, пожалуй, не только я, но и любой из нас. Откуда же взялся мой кошмарный сон?

Алкивиад спокойно стоял себе в сторонке и с милой улыбкой глядел на Дира, который все еще подозревал в чем-то подвох. Его лошадиная физиономия вытянулась сильнее, чем обычно, брови были насуплены. Он все еще не верил и, как я понимал, готовился к генеральному контрнаступлению.

И действительно, когда мы остановились на рынке Старого Мяста, он принялся водить взглядом по нашим лицам, выискивая жертву. Неужели наступил час моей казни? Я держался в стороне, и физиономия моя не выражала особого энтузиазма, а Дир вполне мог приписать это желанию уклониться от зондирования. Такая уж у меня неудачная физиономия! Стоит только задуматься, как на лице у меня появляется выражение полнейшего идиотизма, а это, как известно, провоцирует гогов. Взгляд Дира и на этот раз остановился на мне. Я поспешно ощерился в невинной улыбке, но было уже поздно.

— Теперь, может быть, Чамчара блеснет чем-нибудь?

— Так ли это необходимо, пан директор? Я охрип. — И я тут же захрипел, как репродуктор на вокзале в Козебродах.

В глазах у директора появился веселый блеск.

— Тебе ведь не придется кричать, — ласково сказал он.

Деликатно выражаясь, я почувствовал себя несколько неловко. Но решил держать фасон.

— А что бы хотелось пану директору?

— Может, ты объяснишь коллегам, какое название носит каждая из сторон рынка и почему?

— С удовольствием, — сказал я. — Итак, дорогие коллеги, вы видите, что рынок имеет форму квадрата. Квадрат, подобно кругу, является фигурой геометрической. Вокруг квадрата можно описать круг, в квадрат можно и вписать круг. Здесь рядом даже находится уличка, под названием Кривой круг. Это указывает на то, что строители рынка намеревались описать вокруг этого квадрата круг, но все пошло у них вкось, поэтому они сделали только часть круга, а потом бросили его…

— Ближе к делу, Чамчара. Не кружи вокруг да около! — поморщился директор. — Тебе следует рассказывать о сторонах рынка.

— Слушаюсь, пан директор. Так вот, у рынка есть четыре стороны, и каждая из этих сторон имеет исторически оправданное название… Вот эта, у которой мы стоим, называется стороной Коллонтая, там — сторона Барса, там — Закржевского, а там — Декерта.

— Теперь, может, о Декерте…

— Сейчас, пан директор. Так вот, дорогие мои коллеги, Декерт — прошу не путать его с декретом, Так вот, Декрет, простите, Декерт был…

«Черт бы его побрал, — лихорадочно думал я, — кем же, собственно, был этот тип? Наверняка патриотом».

— Это, несомненно, был великий патриот, человек знаменитый и достойный… — произнес я вслух и запнулся. — Солидного роста, — добавил я еще по инерции, но больше уже ничего не мог произнести. Чувствовал, что влип. О королях бы я еще мог трепаться, но о Декерте? Я напрасно искал каких-нибудь ассоциаций в памяти!

В глазах Дира я опять заметил насмешку. Да, Дир — это старый гогический волк и прекрасно понимает, что я влип.

— Побольше деталей, Чамчара, — сказал он, рассматривая носок своего ботинка, — скажи пару слов об эпохе, об историческом фоне.

Господи, что делать?! Все еще никаких ассоциаций! Я повытаскивал из закоулков памяти все портреты знаменитых деятелей, картины Матейки и музейные экспонаты. Все напрасно. Этот Декерт был наверняка кем-то из эпохи Коллонтая. Следовательно, кунтуш, нет, скорее, камзол и парик. Из провалов памяти я вытащил на свет все эти розоватые и желтые, потрескавшиеся от времени лица, вылавливая их из черных и коричневых подливок, которыми их заливали тогдашние художники. Все напрасно! Ни одно из них не напоминало мне Декерта.

Я глянул на Алкивиада, но этот бедняга, по-видимому, ничуть не сознавал трагичности положения и беззаботным взором следил за голубями, воркующими на доме Барычков. А я все еще продолжал сидеть в луже, более того — уже начал впадать в легкую панику. Я уже хотел было сказать, что Декерт был знаменитым пиратом, но в последнюю минуту вдруг припомнил, что того пирата звали Дрейком, он был англичанин и состоял на службе у королевы Елизаветы. Да и откуда бы взяться пирату на старом и почтенном варшавском рынке? Боже мой, нужно взять себя в руки. Я уже готов нести какой-то бред.

На душе у меня сделалось очень грустно. Ох, нельзя учиться истории безболезненно, при помощи одних дрейфов. Обязательно найдется какая-нибудь фигура, какой-нибудь невызубренный пан Декерт, на котором ты обязательно поскользнешься и преспокойно усядешься в лужу.

А потом мне пришло в голову, что сон мой был символическим и пророческим. Ведь все это грустное сборище не что иное, как похороны. Хороним мы Алкивиада и самих себя. Вскоре Дир потеряет терпение, и мы, неся утраченные иллюзии, траурной черной процессией вернемся в школу.

И вдруг меня осенило. Эти слова напомнили мне что-то. Процессия… черная процессия! Есть! Вы знаете этот приятный спазм сердца, когда оно на мгновение приостановится, а потом ударит сильно и радостно, как будто маленький ядерный взрыв в мозговых клетках… Что-то вроде этого и произошло со мною.

— Черная Процессия, — повторил я вслух.

Я увидел процессию людей, одетых в черное. Они выходят из здания ратуши, которое в наши дни уже не сохранилось, и именно там, во главе их, я увидел Декерта. Они уселись в кареты. Кареты эти подъезжают к Замку. Когда же это было? Во время Четырехлетнего сейма 1788-1792 годов. А Четырехлетний сейм? Сейм этот должен был вывести Польшу из состояния упадка. Мы как-то дискутировали в классе на эту тему. Я начал припоминать все более подробно…