Эдмунд Низюрский – Средство от Алкивиада (страница 19)

— Брось, — пробормотал я, — кто угодно, только не Шекспир.

— А почему?

— Ты ничего не знаешь?

— Не знаю. А что случилось? С тех пор как я посвятил себя искусству, я ищу одиночества и школьные события слабо доходят до моего сознания.

— Может, и доходят, но ты все тут же забываешь, ведь у тебя помрачение.

— Это тоже возможно, — ответил Вонтлуш. — Так в чем же дело?

— Сейчас мы не станем вдаваться в объяснения. Во всяком случае приводи кого угодно, но только не Шекспира.

— Я не могу привести кого угодно, потому что только Шекспир обязан мне по гроб жизни. Вы напрасно опасаетесь: Шекспир обязательно выполнит любое мое желание и сделает все, о чем я его попрошу. Он мне обещал.

— Хм… — хмыкнули мы.

— Я вижу, что вы мне не очень доверяете, — сказал Вонтлуш, — так вот — прочтите.

С этими словами он вытащил из кармана бумажник, а из бумажника — фотографию солидных размеров.

— Можете посмотреть, — сказал он.

Фотография представляла нам нашего друга Шекспира в сандалиях на босу ногу и в коротенькой юбочке с перекинутым через плечо полотенцем. С вдохновенным лицом он держал в руках лютню.

На обороте была надпись:

Моему задушевному другу Вонтлушу Первому в доказательство моей признательности за спасение меня от рук грабителей. Никогда еще кулак не использовался во имя столь благородной цели… Мечтающий отплатить долг благодарности

Юлиуш Лепкий (в роли Орфея).

Мы с почтением посмотрели на Вонтлуша.

— А что это были за грабители? — спросил я.

— Вечерние грабители, — ответил Вонтлуш. — Шекспира, ради его актерского таланта, часто приглашают на различные вечера, «файфоклоки» и танцульки. Его успехи в обществе и особенно у девчонок вызывают зависть у некультурных элементов, в результате чего Шекспир часто подвергается нападениям и угрозам. Так вот, мне однажды удалось ликвидировать одно из серьезных покушений на его личную неприкосновенность, — откашлявшись, скромно пояснил Вонтлуш Первый.

— Это было очень благородно с твоей стороны, — кисло заметил Засемпа, — только ты зря рассчитываешь на помощь Шекспира. Артисты часто бросают слова на ветер.

— На этот счет вы можете быть спокойны, — уверенно сказал Вонтлуш. — Он ведь сам написал, что мечтает побыстрее уплатить долг благодарности, и еще сегодня утром справлялся, что бы он мог для меня сделать.

— Необыкновенный человек, — сказал я с некоторой горечью, — но нам все же кажется…

Вонтлуш уже не слушал. Махнув рукой, он побежал за Шекспиром. Я хотел было его удержать, но не успел я сделать и нескольких шагов, как он сам резко обернулся, так что мы столкнулись головами.

— Простите, друзья, — сказал Вонтлуш, держась за шишку на голове, — но вас, вероятно, поразил мой неожиданный уход или, вернее, возвращение с полпути, но дело в том, что я опять забыл. Маленькое помутнение рассудка.

— О чем ты забыл?

— Получить гонорар.

— А не рано ли ты его требуешь?

— Я не хотел бы этого делать в присутствии коллеги Лепкого. Это дело весьма деликатное. Кроме того, я побаиваюсь, что Лепкий был бы недоволен, что я торгую средством. Я скажу ему, что раскрыть секрет средства меня склонила сердечность, то есть сердечность, проявленная вами по отношению ко мне. Не кажется ли вам, что так будет лучше? Как-то более благородно и поэтично?

— Пожалуй, — ответил Засемла и, немного поколебавшись, вытащил кошелек и вручил Вонтлушу деньги в сумме сорока семи злотых и десяти грошей. — Только запомни: в случае, если Шекспир откажется раскрыть секрет средства или, что еще хуже, попытается отомстить нам, сумма подлежит возврату. Кроме того, тебе придется доплатить нам десять процентов за потерю времени и моральный ущерб. В случае же, если Шекспиру удастся отомстить и он нанесет нам телесные повреждения, ты уплатишь штраф в сумме одной сотни.

— Я, правда, не совсем понимаю, в чем тут дело, — сказал Вонтлуш, — но пускай будет по-вашему.

После такого заявления мы решили, что соглашение можно считать заключенным, и Вонтлуш побежал за Юлиушем Лепким.

Но не успел он скрыться, как нас начали одолевать сомнения в правильности нашего поступка, а главное, мы боялись встречи с Шекспиром.

— На чем мы строим наши планы? — обеспокоенно заметил Пендзель. — На бредовых мыслях экс-боксера, который настолько впал в кретинизм в результате удара в челюсть, что даже стал писать стихи.

— Погоди-ка, Чамча, — вдруг обратился ко мне Слабый, — а откуда ты сразу добыл столько рифм?

Я смутился.

— Я ведь тоже пишу стихи, — признался я стыдливо и вместе с тем мужественно.

— Ты? — поразился Слабый. — Тебя-то ведь никто не бил в челюсть?

— У тебя превратное представление об искусстве, — поморщился я. — Ты что, считаешь, что стихи могут писать только бывшие боксеры?

— Хватит! — вмешался взволнованный Засемпа. — Я вот боюсь, что этот поэт надул нас. Время идет, а его все нет.

— Вполне возможно, что он опять забыл, — вздохнул Пендзель, — его положение значительно хуже, чем это может показаться на первый взгляд. Какое несчастье так влипнуть в его возрасте!

— Недолговечна спортивная слава, — произнес я. К счастью, наши сомнения относительно солидности экс-боксера оказались необоснованными. Как раз в эту минуту он вынырнул из зарослей, ведя за собой Шекспира.

Шекспир загадочно улыбался и как-то странно к нам приглядывался. Под этим взглядом мы почувствовали себя очень глупо и инстинктивно подались назад, с трудом преодолевая желание пуститься наутек.

— Вот ребята, о которых я тебе говорил, — сказал Вонтлуш. — Познакомьтесь.

— Мы уже знакомы, — процедил Шекспир, продолжая буравить нас взглядом. — Мы встречались на театральных репетициях.

— Вот и прекрасно! — наивно обрадовался Вонтлуш. — В таком случае нас всех объединяет интерес к искусству.

— О да, — сказал Шекспир, все также дьявольски улыбаясь, — нас объединяют общность интересов и переживаний, так сказать, драматического порядка. Надеюсь, вы не забыли о них, друзья?

При одном только воспоминании о разыгравшейся тогда сцене мы испуганно попятились. Вонтлуш, явно пристыженный нашим поведением, счел необходимым оправдать нас перед Шекспиром.

— Это у них чисто нервное. Я уже успел заметить, что они робеют при одном упоминании твоего имени.

— Еще бы, — процедил Шекспир, — это вполне естественно. Однако давайте приступим к делу…

— Неужели… ты действительно склонен?… — заикаясь, пробормотал Засемпа.

— Конечно, — сказал Шекспир. — А вас это удивляет?

— Немного, — с трудом выдавил Засемпа. — Ведь тогда ты не захотел. Несмотря на все наши… хм… уговоры.

— О, это совсем другая история, — улыбнулся Шекспир. — Я не люблю такого рода уговоров.

— А сейчас?

— Сейчас я это делаю ради моего друга Вонтлуша, с которым меня связывают святые узы искусства и глубокое духовное родство. К тому же мне импонирует ваша настойчивость в достижении столь благородной цели. Для людей искусства — это бесценное качество.

— Во всяком случае, нам как-то неловко, — сказал я.

— Э-э, что там… Итак, где бы мы могли спокойно поговорить? У нас в запасе полчаса, потому что как раз сейчас приехали гигиенисты и будет проводиться беседа для всей школы.

— Лучше всего в Коптильне, — предложил я.

— Ну, не буду вам мешать, — сказал Вонтлуш. — Мое присутствие теперь, наверное, ни к чему.

Мы тронулись в сторону Коптильни. Шекспир шел впереди, мы в нескольких шагах за ним.

— Боюсь, он что-то задумал, — пробормотал я.

— Да, совершенно непонятно, почему он сразу согласился, — прошептал Засемпа.

— А вы видели, как он смотрел? — заметил Слабый.

— А его улыбка? — добавил Пендзель.

— Но какая тут для него выгода? — ломал себе голову Засемпа.