Эдмунд Низюрский – Средство от Алкивиада (страница 17)
— Я бы попробовал, — сказал Вонтлуш, — но приличный духовой инструмент стоит тысячу злотых.
— А какой же инструмент тебя интересует?
— Я думаю, труба, — сказал Вонтлуш.
— А не мог бы ты удовлетвориться чем-нибудь поскромнее? — спросил я. — Например, губной гармошкой?
Вонтлуш покачал головой:
— Боюсь, что печаль мою в состоянии выразить только бас или в крайнем случае валторна.
— Ну тогда держись лучше стихов, — сказал я.
— Да, лучше уж сочиняй стихи, — грустно согласился Засемпа. — Твоя последняя цена?
— Ладно, поладим на трех сотнях — и это только для вас, — вздохнул Вонтлуш.
Мы горько усмехнулись.
— Что вы смеетесь? — обиделся Вонтлуш. — Да знаете ли вы, во что нам обошлось создание и испытание средств? Вы думаете это легко? Мне лично это обошлось в дополнительный год учения.
— Лишний год? — удивились мы.
— Испытание средства — это полный самоотречения труд. Поэтому я и остался на второй год в десятом. А вы еще торгуетесь!
Нам стало стыдно.
— Послушай, Вонтлуш, — сказал Засемпа, — мы тебе, не таясь, откроем, как обстоят дела. У нас имеется всего сорок семь злотых и десять грошей.
— Что?! — У Вонтлуша глаза полезли на лоб. Мы думали, что он обозлится, но он только рассмеялся.
— Идите… — сказал он, — сматывайтесь поживее, иначе я лопну со смеху. Сорок семь злотых и десять грошей! За мое самоотречение, за муки второгодника!
Итак, все наши переговоры закончились бы полным крахом, если бы Засемпа не проявил вдруг удивительного присутствия духа.
— Погоди, Вонтлуш, — крикнул он, — если я не ошибаюсь, ты собирался продать нам полный комплект средств!
— Комплект средств? — смысл сказанного не сразу дошел до сознания Вонтлуша.
— Ну, я имею в виду средства от всех гогов, — спокойно пояснил Засемпа.
— А, конечно, — поддакнул Вонтлуш, — я собирался продать вам полный набор средств.
— А что бы ты сказал, если бы мы покупали их поштучно?
— Поштучно?
— Ну, скажем, так, сначала только одно средство. Например, от Жвачека.
— Это возможно, но не за сорок же семь злотых и десять грошей, — отрезал Вонтлуш. — Жвачек стоит, по меньшей мере, полторы сотни.
— А Дядя?
— Дядя столько же.
— Ты с ума сошел! Ведь ты собирался продать нам полный набор за три сотни, а теперь за одного хочешь по полторы сотни.
— Поштучно дороже, — невозмутимо заявил Вонтлуш. — Комплект всегда стоит дешевле.
— Ты отлично знаешь, что мы можем дать только сорок семь злотых и десять грошей.
— Тогда не о чем и разговаривать, — пожал плечами Вонтлуш. — За столь смехотворную сумму вы никакого средства не купите.
— Даже от Фарфали?
— Хо! Хо! От Фарфали? Фарфаля — это вам не кто-нибудь!
— Даже от пани Калино?
— Пани Калино стоит, по меньшей мере, в два раза больше. Остальные тоже.
— Значит, ни от кого?
— Ни от кого… То есть, — Вонтлуш заколебался и презрительно усмехнулся, — за эти деньги я, пожалуй, мог бы продать только средство от Алкивиада.
Мы молчали. Предложение было в равной степени и смешным и унизительным. Старый преподаватель истории Мисяк, кротко глядящий сквозь толстые стекла очков, в вечно помятом костюме, с опущенными плечами, с морщинистой лысиной, давно уже воспринимался нами как олицетворение гогической беспомощности и безответности.
Когда он начал у нас преподавать, мы уже в первые дни учебного года знали о нем все, кроме одного: откуда взялось его прозвище «Алкивиад» и что оно, собственно говоря, означает.
Из любопытства мы заглянули в энциклопедию. В соответствующей статье мы обнаружили изображение мужчины с модной прической и какой-то тряпкой (наверное, полотенцем), перекинутой через плечо. Лицо у него было набрякшее и небритое. Ниже мы прочли следующее:
Сами понимаете, что нам это ничего не разъяснило. Такое прозвище никак не подходило к профессору Мисяку. И только одна фраза, произнесенная им на уроке истории, объяснила все. Возмущенный нашим общим и полным неведением, он добродушно обратил внимание Засемпы на то, что его может постичь судьба Алкивиада.
— Не воображайте, что вам достаточно быть моим учеником, чтобы набраться ума, — сказал он. — Алкивиад тоже был учеником Сократа и все же оставался легкомысленным и испорченным.
Мы поняли, что бедняга считает себя Сократом, но ученики со свойственным им обезьяньим упрямством окрестили его Алкивиадом именно потому, что он терпеть не мог этого мужа Древней Греции. Учитель, конечно, знал о своем прозвище и в глубине души чувствовал себя несчастным, но не подавал виду. Все знали, что наш Алкивиад умел владеть собой в любых, даже самых сложных жизненных обстоятельствах. Возможно, это свидетельство о его моральной силе, но мы были склонны, скорее, видеть в этом безразличие к делам современного мира. Как это ни странно, наши взгляды разделял Дир, считавший, что Алкивиад ошибся в выборе профессии. Призванием Алкивиада, по всеобщему мнению, была чисто кабинетная работа и философские раздумья.
Некоторые представляли его себе в роли антиквара или торговца древностями, но мы только улыбались, представляя себе эту картину. Алкивиад не мог бы торговать древностями, поскольку для этого необходима была бы хоть малая толика энергии и практичности, а этого у Алкивиада не было ни на грош.
Зато витать в облаках Алкивиад умел. Это, должно быть, подметил неизвестный художник-график, нарисовавший на стене исторического кабинета фреску с изображением Алкивиада. В распахнутом пальто и развевающемся кашне Алкивиад витал среди облаков, над которыми стояла надпись: «Spiritus flat ubi vult». [Дух веет, где хочет (лат.)].
Это было любимое выражение Алкивиада. Впервые услышав это изречение из его уст, мы решили, что Алкивиад питает слабость к спиртным напиткам, но потом старший брат Пендзелькевича, или, как его повсеместно называли, Большой Пендзель, объяснил нам, что «спиритус» по-латыни означает «дух», а тщательное наблюдение за образом жизни Алкивиада убедило нас в том, что единственная вещь, способная привести почтенного педагога в состояние упоения, — это «мысль, пенящаяся, как шампанское».
К сожалению, фреска на стене исторического кабинета не продержалась даже и трех дней, ибо, по приказу возмущенного директора, была немедленно уничтожена, несмотря на протесты самого Алкивиада, который, как мы имели возможность заметить, почему-то был ею даже доволен. Однако мы сохранили наброски, а также ее фотографические снимки.
История с фреской ухудшила и без того неважнецкие отношения между Диром и Алкивиадом. Алкивиад якобы заявил, что уничтожение фрески он рассматривает как попытку подорвать его популярность среди учеников, а также как нарушение экстерриториальности исторического кабинета. С другой стороны, Дир утверждал, что Алкивиад, терпя подобные пасквили, подрывает авторитет всей педагогической корпорации и создает опасные прецеденты. «И вообще, — завершил Дир свою речь, — дело сводится к тому, что наш уважаемый коллега Мисяк трудится не по призванию. Преподаватель, лишенный чувства собственного достоинства и энергии, человек, внутренне несобранный, не должен был посвящать себя педагогической деятельности».
При всем этом у Дира был очень подавленный вид. Впрочем, у нас все знали, что Алкивиад подавлял Дира. Не было также секретом, что Дир уже два-три года хлопочет о новом историке, но, к сожалению, тщетно. Дело в том, что Дир хлопотал именно об историке, а ему все время предлагали педагогов женского пола, то есть историчек. Дир всячески отбояривался от историчек, так как считал своим долгом культивировать в нашей школе чисто мужские традиции. И вообще у него уже был горький опыт, связанный с пребыванием педагогов-женщин в стенах нашей школы. На нашей памяти их было только две — пани Лильковская и пани Калино. Обе они заболели тяжелым недугом. Пани Калино, правда, была все еще «на ходу», но бродила по нашей славной школе, как ходячий укор и одновременно школьная аптечка. Особой популярностью у нее пользовались различные успокаивающие средства.
Итак, хотя постоянно велись разговоры о переходе Алкивиада на научную работу, но годы шли, а он все не уходил и продолжал приводить директора в отчаяние своей педагогической неприспособленностью. Впрочем, это не мешало Диру в трудных случаях прибегать к услугам Алкивиада. Если нужно было сводить молодежь в музей, театр, на экскурсию, если нужно было подменить кого-нибудь из педагогов или унять расшумевшуюся в коридоре молодежь, да и вообще всякий раз, когда возникала необходимость в какой-нибудь неблагодарной работе, Дир отправлял на линию огня Алкивиада. Само собой разумеется, что Алкивиад в первом же встречном бою терпел поражение, что, в свою очередь, вызывало у Дира приливы горечи, подавленности и взрыв упреков. Ибо какой же прок от педагога, которого не боялись, на уроках которого играли в макао и покер или списывали у товарищей другие «более важные уроки»? Что проку в учителе, который никогда не повышает голоса и не выгоняет из класса?
Правда, справедливости ради, следует отметить, что Алкивиад иногда все же ставил единицы. Это и не могло быть иначе, поскольку учителю истории было в высшей степени свойственно чувство классической справедливости. Однако никто из нашей бражки не принимал единицы по истории всерьез. Известно было, что преподавательский коллектив не очень считался со справедливостью Алкивиада. Если по другим предметам у тебя не было единиц, то единица по истории не влекла за собой никаких опасных последствий. Другое дело, если у тебя были единицы по другим предметам — тогда дополнительная единица по истории могла явиться пресловутым последним гвоздем в гробу. Но тогда тебе уже безразлично, сколькими гвоздями тебя заколачивают. Все равно ты готов.