Эдмунд Низюрский – Средство от Алкивиада (страница 16)
— Погоди-ка, братец, а что же будет со средством? — в тревоге спросил я. — Ты же хотел быть благодарным.
— На это у меня времени хватит. Я же обещал тебе благодарность до самой смерти.
— Как хочешь, братец, — сказал я, — а то мы можем и сократить тебе срок.
— Пусть читает, — сказал Засемпа и подмигнул мне.
Вонтлуш откашлялся и с вдохновением начал читать:
Вонтлуш спрятал свои листки.
— Как вам понравилось? — спросил он,
— Очень неплохо, — отозвался Засемпа, — только почему «несвежий»?
— Что несвежее? — спросил Вонтлуш.
— Ты написал «раздался крик птицы Венцковской несвежий». Разве крик может быть несвежим?
Вонтлуш с жалостью поглядел на Засемпу:
— Ничего ты, братец, не понимаешь в поэзии. Сейчас я тебе все это объясню: крик потому несвежий, что они уже долго кричат. И к тому же сейчас осень и вообще… поэтому все не может быть свежим. На это возразить нам было нечего.
— Ладно, Вонтлуш, — начал я, — а теперь давай поговорим о средстве.
— О каком средстве? — Вонтлуш захлопал глазами, явно придуриваясь.
— Не отвиливай, — оборвал его я, — речь идет о средстве от гогов.
— Этого я не могу сделать, — сказал Вонтлуш.
— Но ты ведь обещал!
— Я обещал тебе быть благодарным, Чамча, но я не обещал, что открою секрет средства. Вы меня подбиваете на недостойный и даже отвратительный поступок.
Мы с Засемпой переглянулись. Было ясно, что добыть способ по дешевке не выйдет. Фокус не удался. Пришлось обратиться к другим аргументам.
— Поговорим серьезно, Вонтлуш, — проговорил Засемпа, медленно растягивая слова и лениво похлопывая себя по карманам. — Ты забыл, что имеешь дело с реалистами. А в качестве реалистов мы можем предложить тебе весьма реальную и даже звонкую помощь.
— Звонкую? — В голосе Вонтлуша прозвучала нотка живейшего интереса.
— Да, звонкую, — небрежно повторил Засемпа, — другими словами: за дружескую услугу мы готовы выложить определенную сумму на развитие твоего поэтического таланта, поскольку мы знаем, что удовлетворение насущных потребностей поэта дело накладное.
— Очень разорительное, — согласился Вонтлуш Первый.
— Вот мы и готовы оказать тебе финансовую поддержку.
— Наличными? — поспешно спросил Вонтлуш.
— Естественно, наличными. — Засемпа достал из кармана кошелек.
— Так сразу бы и сказали. Короче говоря, вы просто хотите купить средство?
— Да, если тебе это хочется так назвать, — сказал я неприязненно.
Бесцеремонность поэта оскорбляла нас до глубины души.
— Это будет стоить пять.
— Трешек? — спросил я. Вонтлуш рассмеялся.
— Веселый ты человек, Чамча, — сказал он и хотел погладить меня «против шерсти».
— Пятерок? — спросил я, уклоняясь от его ласки. Вонтлуш покачал головой, но на этот раз уже мрачно.
— Пять десяток?
— Нет.
— Полсотенных?
— Нет, пять красненьких.
— Ско-о-о-лько?
— Пять красных, или, выражаясь иначе, сотенных.
— У тебя грипп, — сказал я.
— У меня нет гриппа. Это примерно столько и должно стоить!
— Ущипни себя, не спишь ли ты! — предложил возмущенный Засемпа.
— Щипай себя сам, — невозмутимо отозвался Вонтлуш.
— Это же обдираловка, черный рынок! — взорвался Слабый.
— А ты думал, что пришел в гастроном? — сказал Вонтлуш. — Здесь черный рынок.
Мы переглянулись. Мы ведь и в самом деле предлагали незаконную сделку.
— Все же ты, Вонтлуш, должен считаться с нашими возможностями. Где же нам взять пять сотенных?
— А разве это дорого? — рассмеялся Вонтлуш. — Всего по сотенной за гога. Продаю по дешевке. Если бы Жвачек узнал, что я продаю его за сотенную, он бы, честное слово, возмутился.
— Может быть, это и действительно стоит столько, — сказал Засемпа, — но для друзей ты должен применять сниженный тариф, даже на государственной железной дороге для нас тридцать процентов скидки.
Вонтлуш наморщил брови, с минуту над чем-то раздумывал и наконец сказал:
— Ладно, получите тридцать три процента скидки.
— Тридцать три процента?
— Да, и не гроша больше.
— Но это нас тоже не устраивает.
— А я иначе не могу. Себе дороже стоит, — заявил Вонтлуш. — Поэзия, братцы, это вам не бокс, она требует сил. А умственный труд меня утомляет. Вы только поглядите, как я выгляжу. — Сказав это, он оттянул кожу под глазами и выгнул рот подковкой.
Выглядел он действительно неважно. Под глазами у него были синяки.
— Что-то я не слышал, чтобы поэтам шло на пользу обжорство, — вмешался Пендзелькевич. — Папа говорит, что голод облагораживает художника.
— У твоего папы устарелые взгляды, — обиженно проговорил Вонтлуш. — Голодные поэты писали очень грустные стихи и умирали в ранней молодости. А я еще собираюсь пожить и создавать веселые произведения. Да, я хочу писать весело, а вот Шекспир говорит, что мои стихи пессимистические и отбивают охоту к жизни. Шекспир даже не доел второй завтрак.
— Да, это неприятно, — сказал Засемпа, — а может быть, ты перебросишься на музыку?