Эдмунд Гуссерль – К феноменологии внутреннего сознания времени (страница 20)

Следовательно, две неразрывно связанные интенциональности, требующие друг друга, как две стороны одного и того же, переплетаются друг с другом в едином, уникальном потоке сознания. Благодаря одной из интенциональностей конституируется имманентное время – объективное время, подлинное время, в котором есть длительность и изменение длительности. Другая интенциональность конституирует квази-временную организацию фаз потока – потока, который всегда и необходимо обладает текущей «теперь»-точкой, фазой актуальности, а также рядом фаз, предшествующих актуальной фазе или следующих за ней (тех, что еще не актуальны). Эта префеноменальная, преимманентная темпоральность интенционально конституируется как форма время-конституирующего сознания и в нем самом.

Поток сознания, конституирующий имманентное время, не только существует, но и устроен столь удивительно и в то же время понятным образом, что в нем необходимо присутствует само-явление потока, а значит, сам поток необходимо должен быть схватываемым в течении. Само-явление потока не требует второго потока; напротив, он конституирует себя как феномен в себе самом. Конституирующее и конституированное совпадают, хотя, разумеется, не могут совпадать во всех отношениях. Фазы потока сознания, в которых феноменализируются фазы того же самого потока сознания, не могут быть тождественны этим конституированным фазам – и они не тождественны. То, что является в актуальной мгновенной фазе потока сознания – а именно, в его ряду ретенциональных моментов – это прошлые фазы потока сознания.

Теперь обратимся к слою имманентных «содержаний», конституирование которых является достижением абсолютного потока сознания, и рассмотрим их несколько подробнее. Эти имманентные содержания суть переживания в обычном смысле: данные ощущения, даже если они не замечены (например, красное, синее и т. п.); далее, явления (явление дома, окружающей обстановки и т. д.), независимо от того, обращается ли на них внимание и на их «объекты»; затем «акты» утверждения, желания, воления и т. д., а также соответствующие им репродуктивные модификации (фантазии, воспоминания). Все это – содержания сознания, содержания первичного сознания, конституирующего временные объекты и в этом смысле само не являющегося содержанием или объектом в феноменологическом времени.

Имманентные содержания суть то, что они есть, лишь постольку, поскольку в течение своей «актуальной» длительности они указывают вперед на будущее и назад на прошлое. Но в этом указании назад и вперед остается еще кое-что, что следует различать: в каждой первичной фазе, изначально конституирующей имманентное содержание, у нас есть ретенции предшествующих фаз и протенции последующих фаз именно этого содержания, и эти протенции исполняются, пока это содержание длится. Эти «определенные» ретенции и протенции имеют смутный горизонт; утекающие, они превращаются в неопределенные ретенции и протенции, относящиеся к прошлому и будущему течению потока. Именно через неопределенные ретенции и протенции актуально наличное содержание встраивается в единство потока. Затем мы должны отличать ретенции и протенции от воспоминаний и ожиданий, которые не относятся к фазам, конституирующим имманентное содержание, а представляют собой ре-презентации прошлых или будущих имманентных содержаний. Содержания длятся; у них есть свое время; они суть индивидуальные объективности, являющиеся единствами изменения или постоянства.

Если говорят об очевидной данности имманентного содержания, то, конечно, эвиденция не может означать несомненную достоверность относительно бытия тона в отдельный момент времени; я считал бы такую эвиденцию (как ее, например, еще принимал Брентано) фикцией. Если сущностно принадлежит воспринимаемому содержанию то, что оно временно протяжено, то несомненность, присущая восприятию, не может означать ничего иного, кроме несомненности относительно временно протяженного бытия. А это, в свою очередь, означает: все вопросы, направленные на индивидуальное существование, могут получить ответ лишь в возврате к восприятию, которое дает нам индивидуальное существование в самом строгом смысле. Постольку, поскольку в самом восприятии остается примесь того, что не есть восприятие, постольку в нем остается нечто проблематичное. Если же речь идет об имманентных содержаниях, а не об эмпирических реальностях, то длительность и изменение, сосуществование и последование могут быть реализованы вполне и полностью в восприятиях и нередко действительно реализуются. Это происходит в восприятиях, которые суть чисто интуитивные и которые в самом строгом смысле конституируют длящиеся или изменяющиеся содержания как длящиеся или изменяющиеся – восприятия, которые не содержат в себе ничего большего, что могло бы быть подвергнуто сомнению. Во всех наших исследованиях истоков мы приходим к таким восприятиям, но они сами исключают любой дальнейший вопрос об истоках. Ясно, что много обсуждавшаяся эвиденция восприятия внутреннего, эвиденция cogitatio, потеряла бы всякое значение и смысл, если бы мы исключили временную протяженность из сферы эвиденции и истинной данности.

Теперь рассмотрим это очевидное сознание длительности и проанализируем само это сознание. Если тон c (а именно, не просто качество c, но тональное содержание в целом, которое предположительно остается абсолютно неизменным) непрерывно воспринимается и дан как длящийся, то c протягивается на участке непосредственного временного поля; то есть в каждом теперь появляется не другой тон, но всегда и непрерывно один и тот же тон. То, что постоянно появляется один и тот же тон – эта непрерывность тождества – есть внутренняя характеристика сознания. Временные позиции не отделены друг от друга посредством саморазличающих актов; единство восприятия здесь есть нерушимое единство, без каких-либо внутренних различий, его прерывающих. С другой стороны, различия существуют, поскольку каждый временной пункт индивидуально отличен от любого другого – но именно отличен, а не отделен. Совершенное подобие временного материала, в котором нельзя провести различий, вместе с непрерывностью модификации временополагающего сознания, по сути, обосновывает слияние в единство беспрерывного протяжения c; и таким образом впервые вырастает конкретное единство. Тон c есть конкретное индивидуальное только как протяженное во времени. Конкретное дано лишь в определенное время, и очевидно, что процессы интеллектуального анализа делают возможными объяснения, подобные только что предпринятым. Нерушимое единство c, которое дано вначале, оказывается делимым единством, сплетением моментов, которые можно идеально различить и которые, возможно, можно найти внутри единства – например, посредством одновременной последовательности, благодаря которой в длящейся длительности, параллельно ей протекающей, различаются части, и по отношению к которым затем могут происходить сравнение и отождествление.

В других отношениях мы в таких описаниях уже в некоторой степени оперируем идеализирующими фикциями. Фикцией является то, что тон длится как абсолютно неизменный. Всегда в каких-то моментах будет происходить большее или меньшее колебание, и таким образом непрерывное единство в один момент будет связано с дифференциацией, принадлежащей другому моменту, придавая единству косвенное разделение. Разрыв качественного тождества, скачок от одного качества к другому в пределах того же рода качества в определенной временной позиции, дает новый опыт – опыт вариации; и здесь очевидно, что разрыв непрерывности невозможен в каждом временном пункте, принадлежащем временному протяжению. Разрыв непрерывности предполагает непрерывность – будь то в форме неизменной длительности или непрерывного изменения. Что касается последнего – непрерывного изменения, – то фазы сознания изменения также сливаются друг с другом без разрыва – следовательно, подобно сознанию единства и сознанию тождества, – как и в случае неизменной длительности. Но единство не проявляется как недифференцированное единство. По мере прогрессирования непрерывного синтеза то, что сначала сливается без различий, обнаруживает расхождение, которое становится все больше и больше; и таким образом смешиваются равенство и различие, и дается непрерывность, в которой с возрастающим протяжением увеличивается дифференциация. В то время как исходное теперь-интенция индивидуально сохраняется, она появляется во все новых одновременных сознаниях, полагаемых вместе с интенциями, которые, чем дальше они отстоят во времени от исходной теперь-интенции, вызывают все большее расхождение, различие. То, что сначала совпадает, а затем почти совпадает, все больше расходится; старое и новое уже не кажутся по сути совершенно одинаковыми, но все более различными и чуждыми, несмотря на их общий род. Так вырастает сознание «того, что постепенно изменяется», нарастающего различия в потоке непрерывного отождествления.

В случае неизменной длительности у нас есть непрерывное сознание единства, которое, продвигаясь вперед, постоянно остается сознанием однородного единства. Совпадение продолжается на протяжении всего ряда непрерывно продвигающихся интенций, и всепроникающее единство постоянно остается единством совпадения; оно не позволяет возникнуть сознанию «иного», отчуждения, различия. В сознании изменения также происходит совпадение; и в определенном смысле оно тоже проходит через все временное протяжение. Но поскольку касается универсального в совпадении, одновременно и все более возникает отклонение, падающее на сторону различия. То, как материал изменения распределен во временном протяжении, определяет сознание быстрого или медленного изменения, скорости и ускорения изменения. Но в любом случае – и не только в случае непрерывного изменения – сознание инаковости, различия предполагает единство. В вариации и изменении также должно быть нечто длящееся, что составляет тождество изменяющегося или подвергающегося вариации. Конечно, это отсылает к сущностным формам сознания индивидуального. Если качество тона остается неизменным, а его интенсивность или тембр изменяются, мы говорим, что тот же тон варьируется в тембре или изменяется в отношении интенсивности. Если во всем феномене ничего не остается неизменным, если он изменяется «во всех своих определениях», все равно останется достаточно для создания единства: именно та неразличенность, с которой соседние фазы сливаются друг с другом, создавая тем самым сознание единства. Тип и форма целого остаются родово теми же. Подобное переходит в подобное внутри многообразия подобия; и обратно: подобное есть то, что может принадлежать единству непрерывного перехода, или есть все, что находится на расстоянии – так же как тождественное есть то, что может быть основанием единства неизменной длительности (покоя), или есть то, что не находится на расстоянии. Так обстоит дело везде, где мы говорим об изменении и вариации. В их основе должно лежать сознание единства.