Эдмунд Гуссерль – Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга третья (страница 8)

Таким образом, свободно фантазируя, мы позволяем вещи двигаться, деформировать свою форму как нам угодно, позволяем ее качественным определениям, ее реальным свойствам изменяться по нашему желанию; мы играем с известными свойствами и законами свойств, как они задуманы в физике, позволяем изменениям свойств протекать так, что законы должны быть переосмыслены, должны быть преобразованы в совершенно иные. Мы даже изобретаем для себя новые смыслы или новые качества для старых смыслов (пусть даже в косвенно предположительном изобретении); мы позволяем им распространяться в пространственной форме вместо старых и в них позволяем реальным свойствам или неслыханным трансформациям старых удостоверяться. Свободно продвигаясь таким образом, фантазия производит самые невероятные деформации вещей, самые дикие физические фантомы, пренебрегая всей физикой и химией.

Ясно, что совокупность произвольных образований, которые мы получаем из одной физической вещи, может быть идентично получена также из любой другой; более того, все может быть непрерывно преобразовано во все, совокупность формообразований одна и та же и фиксированная. И все же мы видим при этом, что даже в этой фантазии и вариации, враждебной всякому ограничению естественным законом, система порождений нашей фантазии сохраняет свои правила, которые оправдывают речь о замкнутой системе: они суть порождения фантазии, которая формирует и преобразует физические вещи, конституирует физические вещи и вновь разрушает их конституцию, осуществляет подлинные свойства вещей и вновь отказывается от них как от кажущихся свойств.

Физическая вещь, служившая нам исходным пунктом, трансформируется, остается некоторое время чем-то, что кажется физической вещью; и если мы действуем слишком свободно, если не уважаем сущностное отношение реальных свойств к реальным обстоятельствам, если не заботимся о том, чтобы наша фантазия упорядочивала образования так, чтобы это отношение сохранялось, тогда вещь распадается на многообразия фантомов (чувственных схем), текущие так, как многообразия, конституирующие реальные вещи, просто не могут и не должны течь. Физическая вещь – это просто не сущее вообще, а нечто тождественное в сочетании каузальных зависимостей. Это нечто, что может жить только в атмосфере каузальной закономерности. Но это требует определенно регулируемых организаций для конституирующих чувственных схем. Если свободно правящая фантазия безудержно прорывает эти организации, то не только отдельная схема превращается в «простой фантом», но и весь мир становится потоком одних лишь фантомов; он, следовательно, больше не природа. Но он не является по этой причине совершенно беззаконным. В своем гениальном прозрении Кант предвидел это, и это выражено в его работах в различии между трансцендентальной эстетикой и аналитикой. Для мира одних лишь фантомов все еще сохраняют силу чистая теория времени и чистая геометрия; однако это мир без всякой физики. Также в отношении чувственной наполненности фантомного протяжения существуют регулярности, но чувственная наполненность не удостоверяет никаких материальных свойств.

Давайте теперь оставим этот мир фантомов. Давайте теперь обуздаем нашу фантазию. Давайте снова начнем с опыта физической вещи, скажем, с восприятия дерева, того дерева вон там. Мы берем вещь именно как то, что является в этом восприятии; мы отключаем все опосредованное знание, даже знание физики и химии. Этим фиксируется определенный объективный смысл, который может быть описан. Является дерево, сосна и т. д. То, что является, именно в данном смысле, является актуально только некоторыми сторонами и тем не менее мыслится, хотя и неопределенно, как «нечто большее» по сравнению с тем, что «актуально» является. Эта неопределенность направляет нас в актуально происходящее восприятие и далее в возможные восприятия; на почве этой неопределенности, принадлежащей перцептивному смыслу, мы действительно можем спрашивать, и этот вопрос постоянно направляет нас в опыте, как этот объект выглядит согласно своим другим сторонам, как он определяется через все новые восприятия и должен быть описан согласно им и определен в мысли.

При этом каждый новый опыт ставит новые вопросы. Как бы ни была неизвестна вещь, как бы мало мы, следовательно, ни знали, чему нас, возможно, научит будущий опыт, одно ясно априори, а именно, что абсолютно фиксированная рамка для течения возможного опыта уже предначертана и, собственно, уже через смысл восприятия, являющегося исходным пунктом. Этим полагается не только объект вообще, но физически реальная вещь, субстрат, пусть даже с неизвестными реальными свойствами, относящимися к реальным обстоятельствам, как бы ни неопределенными. Если восприятие, служащее исходным пунктом, вообще должно сохранять легитимность, если объективность, положенная в его смысле, должна быть способна быть актуальной, тогда предписывается течение возможных опытов, относящихся к этому же объекту, однозначно определяющих его точнее.

Попробуем свободно измышлять, удерживаясь лишь в рамках этого исходного восприятия и его легитимности; пусть ничто из иного опытного знания нас не ограничивает – ни физика, ни какая-либо иная естественная наука. Будем свободно вымышлять последовательность переживаний, которая всесторонне и полностью гармонично подтверждала бы воспринятое; тогда фиксированный перцептивный смысл заставит нас измышлять реальные обстоятельства, которые как каузальные корреляты самоутверждающихся свойств подходили бы и сохраняли бы гармонию. Если мы последуем за этими окружающими реальностями и также разработаем их более точно, оставаясь верными однажды сделанным началам, то есть гармонично поддерживая сопутствующие реальные единства и конституируя в фантазии соответствующие им опытные ряды, то в итоге для нас конституируется целый мир – мир, имеющий свои законы, как они задуманы в физике, но который всё же вовсе не обязан быть тем же самым миром, который мы познавали бы не из вымысла, а из опыта и опытной науки.

Ибо в нашем фантазийном процессе мы, хотя и ограниченные исходной точкой, можем выбрать бесчисленное множество путей; каждый путь вновь ограничивает нас, но оставляет открытыми для дальнейших шагов вновь бесконечно много возможностей для опытного продвижения, и так происходит с каждым новым опытным вымыслом, который ограничен лишь тем, что уже положенное и измышленное как определённое в новых опытных началах должно гармонично сохраняться в своих определениях.

В зависимости от способа нашего измышляющего определения мы можем конституировать совершенно разные миры, которые все были бы мирами для физической вещи как отправной точки; каждый из этих миров имел бы свой собственный и отличный набор законов, свою отличную естественную науку; и потому в каждом мире физическая вещь как отправная точка (которая по своему смыслу и бытию как раз в соответствии со смыслом различных миров по-разному оснащена) была бы иной, в другой природе – иной природы.

Таким образом, фантазия всё ещё может править достаточно свободно; она уже не может выступать как разрушитель мира, но только как созидатель миров; но и здесь перед ней остаётся бесконечно много возможностей. Однако она настолько ограничена лишь предположением, что исходное восприятие должно быть значимым, что оно должно гармонично поддерживаться как восприятие своего объекта, точно так же, как оно полагает его в качестве экстенсивно реальной вещи, со всей остающейся открытой неопределённостью.

Как только мы отбрасываем это предположение и требуем вообще лишь единства, поддерживающего само себя (что уже предлагает фантом), реальность распадается, и всё растворяется в хаосе фантомов, который, если мы исчерпаем все возможности, скрывал бы среди прочего регулируемые связи фантомов, в которых конституируются все возможные миры, реальности.

Но в конце концов в идее фантома также заложено правило, охватывающее круг возможностей, закон, саморегулирующийся в определённых направлениях. Соответственно, в ходе всего возможного опыта априори действительно предначертано – и явно предначертано сущностью физического восприятия как основного вида восприятия или опыта. Именно поэтому идея физической вещи обладает уникальным отличием; она обозначает категориальную (или, как мы могли бы лучше сказать, региональную) рамку для всякого смысла, относящегося и возможного для опыта такого основного рода, рамку, к которой априори как к необходимой форме привязано всякое более точное определение объекта, положенного неопределённо в каком-либо опыте.

Если что-то вообще переживается (в рамках этой системы опыта), то тем самым полагается не только объект вообще, но и res extensa, материальная вещь; и это выражение определяет не содержание, а форму для всех возможных объектов возможного опыта такого рода вообще.

Как бы ни протекал затем опыт; даже если объект окажется иным, чем он был положен сначала; как бы ни изменялось и ни пересматривалось его определение – до тех пор, пока он вообще удерживается как существующий, весь опыт, определяя его согласно его «как устроен», регулируется; всё, что ему причитается, коррелятивно регулируется формальным смысловым составом, который включает в себя идея вещи.