Эдмунд Гуссерль – «Философия Первая». Курс лекции (1923/24) (страница 3)

Рассмотрим сначала древнейшее начало – сократовско-платоновское – подлинной и радикальной философии. Но прежде – краткое предисловие.

Первая философия греков, наивно направленная на внешний мир, претерпела первый перелом в своём развитии с скептицизмом софистов. Идеи разума в его основных формах были обесценены софистической аргументацией, которая посредством впечатляющих рассуждений представила якобы доказанным, что истинное во всяком смысле – сущее в себе, прекрасное и доброе – есть не что иное, как обманчивая иллюзия. Тем самым философия утратила смысл своего назначения. Если сущее, прекрасное и доброе были лишь субъективно относительны, не могло быть ни истинных положений, ни теорий, не могло быть науки или, что тогда означало то же самое, философии.

Но это касалось не только философии. Вся деятельная жизнь лишалась своих устойчивых нормативных целей, и идея жизни, руководимой разумом, теряла свою значимость. Сократ был первым, кто распознал в вопросах, легкомысленно трактуемых в софистических парадоксах, проблемы судьбы человечества на пути к его подлинному человеческому осуществлению. Однако, как известно, его реакция на скептицизм была лишь реакцией прагматического реформатора.

Платон же, перенося значение этой реакции в науку, стал теоретико-научным реформатором. В то же время, не оставляя сократовского импульса, он направил путь автономного развития человечества – в смысле его становления как разумного человечества – прежде всего через науку, науку, реформированную в новом духе радикального понимания метода.

Сократ и Платон.

Давайте последовательно проясним, следуя их основным теориям, смысл творчества сначала Сократа, а затем Платона. Относительно Сократа мы будем руководствоваться многочисленными указаниями, переданными нам Платоном.

Этическая реформа жизни, предлагаемая Сократом, заключается в том, что он считает поистине удовлетворительной жизнью жизнь, направляемую чистым разумом. Это жизнь, в которой человек в неустанном саморефлексировании и радикальном самоисследовании критикует – давая окончательную оценку – свои жизненные цели и, разумеется, средства их достижения, пути к ним. Такая критика и такое исследование осуществляются как познавательный процесс, который, согласно Сократу, есть методическое возвращение к изначальному источнику всякого разума и его познания. Выражаясь нашим языком, это было бы возвращением к совершенной ясности, "усмотрению" (Einsicht) и "очевидности". Вся сознательная человеческая жизнь осуществляется во внутренних и внешних стремлениях и деятельностях. Но всякая деятельность мотивируется мнениями (Afeinungen) и убеждениями: мнениями о существовании реалий окружающего мира и ценностными мнениями: о том, что прекрасно и безобразно, хорошо и плохо, полезно и бесполезно и т.д. Обычно такие мнения совершенно смутны, лишены всякой изначальной ясности. Сократовский метод познания – это метод совершенного прояснения, посредством которого то, что просто считается прекрасным и хорошим, сталкивается с тем, что в совершенном прояснении само по себе проявляется как хорошее и прекрасное, и таким образом извлекается из этого истинное знание. Это подлинное знание, самоизначально порождаемое совершенной очевидностью, есть, согласно Сократу, единственное, что делает человека истинно добродетельным или, что то же самое, единственное, что может доставить ему истинное счастье, величайшее и чистейшее удовлетворение. Подлинное знание есть необходимое (и достаточное, по Сократу) условие жизни, управляемой разумом, или жизни этической. Что делает людей несчастными, заставляет их преследовать бессмысленные цели – так это иррациональность, жизнь во тьме, в ленивой пассивности, без всякого усилия к обретению ясности и тем самым подлинного знания о прекрасном и хорошем. Делая очевидным посредством рефлексии то, чего человек действительно хочет достичь, и все то, что в этой попытке он смутно предполагал – мнимые красоты и безобразия, выгоды и ущербы – истинное отделяется от ложного, подлинное от неподлинного. Оно отделяется потому, что именно в совершенной ясности содержательное существо самих вещей приходит к своей интуитивной реализации и тем самым к своему ценностному бытию или небытию.

Всякое такое прояснение сразу же приобретает образцовое значение. То, что в индивидуальном случае жизни, истории и мифа воспринимается как истинное или подлинное и как мера простого, непроясненного мнения, само собой дается как пример всеобщего. Оно воспринимается как существенно подлинное в нормальной чистой эйдетической интуиции – в которой все эмпирически случайное принимает характер несущественного и свободно изменчивого. В этой чистой (или априорной) всеобщности оно функционирует как действительная норма для всякого мыслимого отдельного случая этого сущего вообще. Если, говоря конкретно, вместо примера из повседневной жизни, мифа или истории, представить себе "какого-либо человека", который в такой-то ситуации оценивает и стремится к таким-то целям и действует, избирая такие-то пути, то, как правило, становится очевидным, что такие цели и пути подлинны или же, наоборот, что, как правило, они неподлинны и иррациональны. Последнее, конечно, когда само прекрасное и хорошее, являющееся в прояснении, очевидным образом противоречит прежде считавшемуся, упраздняя тем самым мнение за отсутствием основания.

Подведем итог: Сократ, этик-прагматик, в противовес софистике, отрицавшей разумный смысл жизни, поместил в центр этико-прагматического интереса фундаментальное противоречие, в котором пребывает вся сознательная личная жизнь – между непроясненным мнением и очевидностью. Он был первым, кто признал необходимость универсального рационального метода и открыл его фундаментальный смысл как интуитивной, априорной критики разума, выражаясь современными терминами. Или, точнее говоря, он признал, что этим фундаментальным смыслом было быть методом проясняющей саморефлексии, совершенствующейся в аподиктической очевидности как изначальном источнике окончательного. Он был первым, кто узрел существование в себе чистых и всеобщих сущностей как того, что само по себе дается абсолютным образом в чистой эйдетической интуиции. В связи с этим открытием радикальное самоисследование, требуемое Сократом для этической жизни вообще, приобретает eo ipso значимую форму фундаментальной регуляции или обоснования деятельной жизни согласно всеобщим идеям разума, которые должны быть сделаны очевидными через чистую эйдетическую интуицию.

У Сократа, учитывая его известное отсутствие теоретико-научных устремлений, это могло не иметь собственно научной формы и не доходить до систематического осуществления в качестве научной теории метода подлинной жизненной практики. Но во всяком случае несомненно то, что у Сократа уже действительно содержится зародыш фундаментальной концепции рациональной критики, теоретическая и методологическая форма которой и ее плодотворное развитие составляют бессмертную славу Платона.

К последнему мы теперь обращаемся. Он перенес сократовский принцип радикального самоисследования в науку. Пока что теоретическое познание, исследование и обоснование – лишь особый образ деятельной жизни, стремящейся к достижению целей. Следовательно, и здесь требуется радикальное размышление о принципах ее подлинности.

Если сократовская реформа жизни была направлена против софистов, которые своим субъективизмом внесли смятение и упадок в общие этические убеждения, то Платон обращается против них как разрушителей науки ("философии"). В обоих смыслах софисты встретили так мало сопротивления и произвели столь пагубные действия потому, что подобно тому, как еще не было подлинной разумной жизни, не существовало и подлинной научной интеллектуальной жизни. Более того, разумность была чисто наивной претензией, без ясности в себе относительно конечной возможности и правомерности своих целей и средств.

Подлинная разумная жизнь и, в особенности, подлинное, дающее результаты исследование, должны полностью преодолеть уровень наивности посредством радикальной проясняющей рефлексии; в идеальном случае они должны быть способны совершенно обосновать каждый шаг; но прежде всего, обоснование должно проистекать из рациональных принципов.

Платон становится отцом всей подлинной науки благодаря той глубокой серьезности, с которой он пытается преодолеть в этом сократовском духе враждебный науке скептицизм. И делает он это, подвергая софистическую аргументацию против возможности значимого самого по себе познания и строго рациональной науки глубокой фундаментальной критике, вместо того чтобы воспринимать ее легкомысленно. Одновременно он вступает на позитивный путь основательного исследования возможности такого познания и такой науки и, ведомый глубоким пониманием сократовской майевтики, делает это как интуитивное эйдетическое прояснение и очевидное доказательство ее всеобщих эйдетических норм. Наконец, на основе этого эйдетического понимания, он посвящает все свои силы тому, чтобы проложить путь подлинной науке.

Можно сказать, что только с Платоном в сознание человечества входят чистые идеи подлинного познания, подлинной теории и подлинной науки и, охватывая все, подлинной философии. Подобным же образом он первым признает их и рассматривает как наиболее важные с философской точки зрения, поскольку они являются темой самого фундаментального исследования. Платон также является творцом философской проблемы и науки о методе, то есть метода для систематического осуществления высшей идеи, содержащейся в самой сущности познания, которая определяет цель "философии". Для него становятся эйдетическими коррелятами подлинное познание, подлинная истина (значимая сама по себе, окончательно определяющая) и сущее в подлинном и истинном смысле (как тождественный субстрат окончательно определяющих истин). Высший синтез всех значимых самих по себе истин, достижимых посредством наиболее подлинного возможного познания, необходимо составляет теоретически артикулированное единство, которое должно быть осуществлено методически, – единство универсальной науки. Эта наука, согласно Платону, и есть философия. Ее коррелят – тотальность всего истинно сущего, истинного сущего.