Эдмунд Гуссерль – Анализы, касающиеся пассивного и активного синтеза. Лекции по трансцендентальной логике (страница 8)

Таким образом, логика была направлена на теорию теории; она рассматривала эти чистые единства значимости и исследовала их в своего рода описательно-классификационной манере. Систематически различались общие формы этих значимостей – формы суждений и их элементов, а также формы связей, через которые возникают сложные суждения: элементарные формы суждений, такие как «S есть P», «все S есть P», «некоторые S есть P», «если S есть P, то Q есть R» и т. д. Сюда же относилось систематическое построение тех форм комплексов суждений, которые называются дедукциями. Затем можно было исследовать эти формы, чтобы увидеть, в какой мере они дают общие условия возможной истинности или ложности суждений, сформированных таким образом. Если исследовать формы дедукции подобным образом, становится очевидным, что нельзя произвольно связывать предложения с дедукциями или формы предложений с формами дедукций, а именно, поскольку очевидно, что дедукции определенных форм в принципе ложны и что с точки зрения истинности допустимы лишь определенные формы дедукций. Всякая дедукция с формой «если все A есть B и все B есть C, то все A есть C» корректна относительно следствия, но если бы она гласила «не все A есть C», дедукция была бы ложной. Отсюда можно было увидеть, что формам суждений, как и формам чистых пропозициональных мыслей, принадлежат законы формы, которые, в зависимости от обстоятельств, говорят, что суждения и образования суждений таких-то чистых форм противоречивы раз и навсегда, они в принципе ложны; другие же не противоречивы и по своей форме могут быть истинными.

Так возникла аристотелевская силлогистика, а затем и более поздняя, более или менее чисто сформированная формальная логика. По своему ядру, которое одно только и полезно, она фактически предлагает начала учения о формах и учения об обоснованности суждений, относящихся к чистой форме, а значит, и начала теории возможных форм теорий. Традиционная логика не достигла ничего большего в отношении теории теории; с другой стороны, в отношении исследований, субъективно направленных на сущность научного мышления, было сделано очень мало, то есть в связи с критикой познания. Со времен Локка тщетно пытались продвинуться вперед с помощью психологии познания и теории обоснованного рационального познания, построенной на ней. Но натурализм этой психологии не смог постичь сознание и достижение сознания изнутри, и, хотя он претендовал на обоснованность во внутреннем опыте, он даже не смог разглядеть эту особенность сознания; натурализм этой психологии получил воздаяние в своих абсурдных теориях познания, возникших здесь – абсурдных в самом строгом смысле; абсурдность этих теорий действительно ощущалась, но тщетно пытались ее прояснить. Совершенно непонятным в Новое время был этот союз между чистыми идеальными теориями формальной логики значимостей, с одной стороны, и теориями гносеологических исследований – с другой.

Предложения, теории каким-то образом возникают из внутренней стороны осуществляющего мышления; но как именно выглядит это внутреннее мышление, что оно собой представляет и что оно осуществляет как так называемая «очевидность» – это остается неясным.

Только с феноменологией у нас впервые появились пути доступа, методы и инсайты, которые делают возможной подлинную теорию науки – благодаря ее радикальному возврату к смыслообразующему сознанию и всей сознательной жизни. Именно феноменология серьезно вопрошает назад от готовых предложений – к мыслящему сознанию и к более широкой связи жизни сознания, в которой эти образования конституируются; и она вопрошает еще глубже – от всех типов объектов как субстратов возможных теорий – к переживающему сознанию и его существенным характеристикам, которые делают переживающее достижение понятным. Она позволила нам беспредпосылочно увидеть интенциональность как ту самую черту, которая составляет фундаментальную сущность сознания. Она разработала методы раскрытия скрытой импликации одного сознания в другом – импликации, которая повсюду дана с этой чертой, – и тем самым сделала понятным, как объективность как истинное бытие всякого рода формируется в субъективности жизни сознания как достижение, а затем формируется как более высокий уровень достижения, который присутствует как теория.

Если вернуться от мертвой, так сказать, и объективированной теории к живой, текучей жизни, в которой она возникает очевидным образом, и если рефлексивно исследовать интенциональность этого очевидного суждения, дедуцирования и т. д., то сразу же станет ясно, что то, что предстает перед нами как достижение мысли и могло проявиться языково, опирается на более глубокие достижения сознания. Так, например, чтобы исходить из актуальной очевидности, всякая теория, относящаяся к природе, предполагает природный опыт – то, что мы называем внешним опытом. Таким образом, все теоретическое знание в конечном счете отсылает назад к опыту.

При ближайшем рассмотрении мы видим, что уже под рубрикой «опыт» осуществляется смыслообразующее достижение – причем высоко разветвленное, сложное и даже покрытое широко понимаемой рубрикой разумного и неразумного, причем только рациональная операция, сформировавшаяся в определенной свободной спонтанности, может функционировать как верифицирующее основание подлинной теории.

Невозможно понять, что такое мышление (которое является высокоорганизованным достижением) в специфическом смысле – чтобы оно могло быть выражено языком и универсальными словами и чтобы оно могло дать науку, теорию, – если мы не вернемся назад, за пределы этого мышления, к тем актам и достижениям, которые составляют самую обширную часть нашей жизни. Ибо в этой обширности находится не только дотеоретическая жизнь, но и доязыковая жизнь, которая сразу же утрачивает свою изначальную, примитивную особенность с каждым выражением.

И поэтому я ставлю задачу наших дальнейших лекций: раскрыть этот обширный, великий мир внутренности сознания под руководящим взглядом теории науки и, начиная снизу и поднимаясь вверх, показать, как подлинное мышление во всех его уровнях возникает здесь, как оно мотивировано и строится в своем обоснованном достижении.

Мы хотим заняться великой, универсальной темой смыслообразования. Мы назвали мышление смыслообразующим. И мы уже отличали это смыслообразующее мышление от того, что мыслится в нем, или, как можно также сказать в этой корреляции, от мысли. Так, например, отличают указывающее мышление, указывающее интендирование – и, с другой стороны, само суждение; optative интендирование – и само желание; волевое интендирование – и само волевое содержание в интенции. Слово «интендирование» или «означание» используется для обоих; точно так же специальные слова «суждение», «желание», «решение», «вопрос» и т. д. двусмысленны. В психологическом, логическом, этическом языке Нового времени оба они неразличимо смешаны, хотя ясность и отчетливость различий, необходимых здесь, не только полезны, но и фундаментальны для всех этих дисциплин; эти различия также имеют решающее значение, особенно для чистых разграничений исследовательских областей логических дисциплин.

То, что здесь постоянно возникают искушения к смешению, показывает с самого начала, насколько важно прояснение различия. Занимаясь таким прояснением, мы сразу же открываем важные инсайты. Так, мы отличаем интендирование и интендированное значение, смыслообразующий акт и сам смысл (который тематически дан сознанию в смыслообразующем акте). Это справедливо в целом. Когда тематический акт привязан к словам, то, что имеется в виду в акте, называется смыслом слова или даже его значимостью, потому что слово означает. Но независимо от того, имеет ли акт такую функцию придания словам значимости и, возможно, способность придавать словам значимость, он имеет в себе смысловое содержание. Соответственно, мы должны освободить понятие смысла от его отношения к выражениям. Выражаясь совсем обобщенно, всякое интенциональное переживание как таковое обладает своим интенциональным смыслом: последний становится именно специфически означенным смыслом, когда эго становится субъектом, который тематически осуществляет акты и становится субъектом тематического интереса.

Давайте теперь войдем в эту сферу большей общности – в общую сферу смыслообразования и смысла; без всестороннего изучения этой сферы все попытки прояснить логику в специфическом смысле безнадежны.

Начнем с любого внешнего восприятия. Если мы наблюдаем неизменный объект в покое, например, стоящее перед нами дерево, мы скользим по нему взглядом, то приближаемся к нему, то отдаляемся, перемещаемся то сюда, то туда, видим его то с одной, то с другой стороны. В этом процессе объект постоянно дан нам как неизменный, как тот же самый; мы видим его именно таким; и все же малейшее изменение внимания учит нас, что так называемые перцептивные образы, способы явления, аспекты объекта непрерывно меняются. В постоянном варьировании способов явления, перспектив, то есть в непрерывном изменении самого переживания восприятия, у нас есть сознание, которое проходит через них и связывает их, – сознание одного и того же объекта. Это варьирование дано сознанию, и все же оно в определенном смысле скрыто; в нормальной установке, естественной установке, направленной вовне, на вещи, мы не замечаем это варьирование осознанно.