29 января, воскресенье. Я получил от госпожи Доде письмо с любопытным сообщением. В коллеже, где учится ее сын, темой для французского сочинения было описание смерти какого-нибудь лица. Три воспитанника, один за другим, прочли описание смерти, в котором приводили сардоническую агонию актрисы Фостен[126]. Она описывала крайнее изумление учителя, вовсе незнакомого с современной литературой. А молодой Леон посмеивается себе в бороду, которой еще нет.
7 февраля, вторник. Валлес, завидующий любому шуму, который поднимается не из-за него, и готовый допустить мое громкое «я» только в прошедшем, но не в настоящем, выражает по поводу моей книги почти добродетельное негодование[127]. Он выставляет меня каким-то маркизом де Садом и довольно красивым сравнением сопоставляет мой роман с «жужжанием шпанской мушки под больничным колпаком». Ну да, моя сардоническая агония – почти выдумка, фантазия… но возможная, вероятная. Я бы и не рискнул ее использовать без одного свидетельства. Вот что случилось с Рашель. У нее была старая служанка, к которой она была очень привязана. Эта старая служанка заболела, и заболела очень серьезно. Однажды ночью актрису пришли будить, говоря, что больная при смерти. Рашель сошла вниз вся в слезах, в самом искреннем горе; но не прошло и четверти часа – и артистка уже погружается в изучение агонии этой женщины, в миг сделавшейся для нее чужой, просто «сюжетом».
8 февраля, среда. Ведь мои собратья не замечают, что «Актриса Фостен» не похожа на книги, которые я писал раньше. Они как будто не замечают, что в этом романе есть нечто совершенно новое: в изучение действительности введены поэзия и фантазия – я попытался развить реализм, придать ему некие литературные полутона и светотени, которых ему недоставало. И в самом деле, разве предметы менее правдивы, если их видишь при лунном свете, чем под лучами полудня?
Да, есть что-то новое в последней моей книжке, и легко может быть, что лет через двадцать возникнет целое направление, как то, что уже ныне существует после «Жермини Ласерте».
14 февраля, вторник. Страшный грипп принуждает меня сегодня сидеть дома, а из внешнего мира до меня не доносятся никакие слухи про мою книгу.
Не ирония ли это – именно в то время, когда «Жиль Блас»[128] изображает моего почтальона, согбенного под тяжестью дамских писем, доставляемых мне каждый час и целый день![129]
17 февраля, пятница. Чувствую себя очень плохо и таким слабым, что еле стою на ногах; совершенно не способен работать. Развлекаюсь тем, что опять вношу изменения в свое завещание: назначаю на память друзьям и знакомым кое-что из моих коллекций.
6 марта, понедельник. Сегодня мы возобновили наши прежние «обеды пятерых», на которых уже нет Флобера, а остались Тургенев, Золя, Доде и я. Нравственные потрясения у одних и физические страдания у других вновь наводят разговор на тему о смерти: смерть или любовь – странное дело! – вот о чем мы всегда говорим после обеда. И разговор продолжается до одиннадцати часов, иногда как будто уклоняясь в сторону, но постоянно возвращаясь к своему мрачному предмету.
Доде говорит, что мысль о смерти преследует его, буквально отравляет ему жизнь; всякий раз, когда он въезжает в новую квартиру, глаза невольно ищут в ней место, где будет стоять его гроб.
Золя рассказал, что когда в Медане умерла его мать и лестница оказалась слишком узкой, гроб пришлось спустить в окно, и что теперь, как только глаз его встречает это окно, он спрашивает себя, кто первый в него выйдет – он или жена?
– Да, с того дня мысль о смерти подспудно таится в нашем мозгу, и очень часто – у нас теперь в спальне горит ночник, – очень часто ночью, глядя на жену, я чувствую, что она тоже не спит и думает об этом; но оба мы и вида не подаем, что думаем о смерти… из стыдливости, да, из какого-то чувства стыдливости… О, эта страшная мысль! – И в глазах Золя появляется ужас. – Бывает, я ночью вскакиваю с постели и стою секунду-другую, охваченный невыразимым страхом.
– Для меня, – замечает Тургенев, – это очень привычная мысль, но когда она приходит, я ее отгоняю, вот так, – и он делает рукою отрицательный жест. – Для нашего брата есть что-то спасительное в славянском тумане!.. Он укрывает нас от логики мыслей, от необходимости идти до конца в выводах. У нас, когда человека застигает метель, говорят: «Не думайте о холоде, а то замерзнете!» Ну вот, благодаря этому туману славянин во время метели не думает о холоде, а у меня мысль о смерти быстро исчезает и рассеивается.
16 июля, воскресенье. Супруги Ниттис приезжают ко мне сюрпризом, и мы трое проводим вместе последние часы дня, рассматривая коллекцию видов Парижа XVIII века. Она, бедняжка, горько опечалена катарактой, которая появилась у нее на одном из глаз и держит ее в страхе потерять зрение. Ниттис все еще не поправился после воспаления легких, а я болею и озабочен – как это бывает в мои годы – мыслью, что мы расстанемся и я их, может быть, уже не увижу, этих милых друзей. Мы в полутьме перелистываем прошлое Парижа, и есть что-то сладостное в соприкосновении наших трех печальных душ, словно объединенных этими старыми рисунками.
17 июля, понедельник. Я мучаюсь томительным беспокойством, что не смогу больше работать. И думаю, что тогда придет – как приходит иногда внезапное чувство боли, долго бывшей лишь глухим ощущением, – жестокое откровение моей старости без жены и без детей, откровение моего жизненного одиночества, всего, что есть беспощадного в моем положении. Всего этого я не чувствую, пока мой мозг творит и вокруг меня толпятся образы из моей книги.
26 ноября. Очень может быть, что некоторые честные люди не любят в литературе правды, но можно быть вполне уверенным, что все бесчестные ее ненавидят.
Посвящаю эту мысль всем политическим деятелям. Я нахожу, что наилучший способ быть полезным своей стране – это прожить свою жизнь так, чтобы не взять ни одного су из государственной казны.
1883
25 января, четверг. Монархия, умеряемая философской мыслью, – вот, в сущности, та форма правления, которая меня устроила бы. Но что я за глупец, ведь это правительство Людовика XVI!
9 февраля, пятница. Золя говорил вчера у Доде, что есть у нас одна беда, что мы испытываем слишком большую потребность нравиться себе, нам нужно, чтобы написанная нами страница, едва будучи законченной, сразу доставляла нам маленькие радости – благозвучной ли фразой, удачным ли оборотом или украшеньицем, к чему мы привыкли с детства.
4 марта, воскресенье. Я ищу для романа «Шери» нечто, совсем не похожее на роман. Мне мало того, что интриги не будет. Я хотел бы, чтобы композиция была иная, чтобы книга имела характер мемуаров. Слово «роман» решительно не подходит больше к нашим книгам. Нужно другое название, я ищу его, но пока не нахожу. Следовало бы, пожалуй, использовать слово «истории» во множественном числе, с каким-нибудь эпитетом, но в том-то и штука! эпитет!.. Нет, для романа, каков он теперь, нужен был бы термин в одно слово.
2 апреля, понедельник. Я потратил целый день, день, когда нужно было работать, на «первое представление весны», на смеющуюся радость первого веселого дня.
3 апреля, вторник. Сегодня утром, когда я встал, мне сделалось дурно, я должен был ухватиться за мебель, чтобы не упасть. Все же я был бы счастлив кончить начатый роман… А там пусть возьмет меня смерть, если захочет, – довольно с меня жизни.
20 апреля, пятница. Обед у Шарпантье. Говорим о «молодых». Оплакиваем в них недостаток живости, веселости, молодости. Приходится констатировать грусть всего нашего молодого поколения. Я говорю, что это очень просто: молодежь не может не тосковать в стране, где померк ореол славы и где жизнь так дорога.
Тут Золя выезжает на своем коньке «Виновата наука!». Он отчасти прав, но это не всё.
Когда я сказал по поводу конца «Отверженных», что он, кажется, слегка позаимствован у Бальзака, Золя, сохраняя свой полубрюзгливый-полускучающий вид, бросил в мою сторону:
– А разве все мы не происходим один от другого?
– Более или менее, мой милый, – ответил я.
Черт возьми, я понимаю, ему выгодно, чтобы это положение было бесспорным, – ему, который написал «Западню» после «Жермини Ласерте», а «Проступок аббата Муре» – после «Госпожи Жервезе»… Но сколько он ни ищи, ему не найти книг, являвшихся родителями моих книг, какими мои стали для его собственных!
Право, Золя – весьма любопытная фигура! Это самая исполинская личность, какую я знаю; однако вся она лишь подразумевается: все его теории, все мысли, все словопрения ратоборствуют единственно лишь во славу его писаний и его таланта.
25 апреля, среда. Настоящий литератор – это наш старина Тургенев. Ему только что вынули из живота кисту, и он говорил Доде, который его на днях навещал: «Во время операции я думал о наших обедах – искал слова, которыми мог бы точно передать вам ощущение от стали, прорезающей мне кожу и проникающей в мясо. Это как будто банан, который разрезают ножом!»
6 июня, среда. Сегодня у меня был воспитанник коллежа, один из тех больших бородатых учеников, у которых на лице что не волос, то прыщ. Он преподносит мне свои восторги и сообщает, что в настоящую минуту интеллигентные воспитанники, зубрилы и любители литературы в коллеже делятся на два лагеря: будущие воспитанники Нормальной школы, поклонники Абу и Сарсе[130], и другие, на которых, будто бы, из всех современных писателей самое сильное влияние имеют Бодлер и я.
