1881
1 января, суббота. В моем возрасте просыпаешься в день Нового года с тревожной мыслью: «Проживу ли я этот год до конца?»
2 января, воскресенье. Все эти дни я счастлив, как ребенок, которого слегка опоили. Не чувствую своего тела; даже мой мозг, кажется, пришел в газообразное состояние. Я весь уношусь в мир «Актрисы Фостен», и это меня радует, доказывая, что воображение еще работает.
Удивительно, как деспотически захватывает мою мысль недоконченная глава: я должен написать ее сейчас же или она никогда мне не удастся!
1 марта, вторник. Сегодня утром я зачем-то зашел на кухню и услышал, как девочка (дочь Пелажи) говорила железнодорожному сторожу, подавая ему в окно чашку кофе:
– У нас сегодня Масленица?
– Да, да, – отвечал он, – моя мамаша (у него больная старушка мать) как проснулась утром, спросила: «Что же мы будем есть вечером? Сегодня праздник». – «Будем есть луковый суп, как всегда, а потом жареную картошку». – «Жареную картошку! – сказала мать. – В прежние годы мы ели гораздо лучше. Отец твой зарабатывал меньше твоего, а при нем мы на Масленице обедали недурно». – «Да ведь то было в Бретани, мамаша, и ты была здорова. Вспомни-ка, недавно еще в аптеке пришлось заплатить 50 су за твое лекарство!»
Я пошел наверх взять пять франков, чтобы добрая старушка повеселее справила масленицу, но подумав, что если дать сыну эти пять франков, то он их наверно сбережет для чего-нибудь более полезного, я велел купить им вина и провизии.
6 апреля, среда. Читаю начало «Актрисы Фостен» супругам Доде, Золя, Шарпантье и двум молодым писателям из «Медана»[116]. Я удивлен! Главы, составленные по горячим следам, по документам, полным жизненной правды, как будто не производят впечатления. Напротив, те главы, которыми я сам скорее пренебрегаю, главы, где царствует чистый вымысел, захватывают мою немногочисленную публику. Золя и вовсе принимает грека Атанасиадиса за лицо, срисованное с натуры.
12 апреля, вторник. Сегодня я писал для моего романа письмо Бланшерона перед самоубийством: писал его, плача как дитя. Будет ли оно воздействовать на нервы читателя, как подействовало на мои?
11 июня, суббота. Эти субботние обеды у Ниттиса действительно прелестны.
При входе вы видите самого Джузеппе через полуоткрытую дверь прихожей. Он говорит вам, вкусно щелкая языком, протягивая руку, но не смея схватить вашу: «Я готовлю блюдо!»
Вот он опять в столовой, перемешивает макароны в огромном блюде или добавляет что-то в рыбный суп. Все садятся за стол, и является какое-то вдохновение, плод взаимной симпатии и понимания друг друга с полуслова. Веселье выливается в безобидное дурачество, шалости, сумасбродные выходки, вольные, но изящные остроты. В доме царит благодушие.
Перехоим в мастерскую. Глаз любуется японскими украшениями на стенах, и с сигаретами в зубах вы слушаете хорошую музыку, какую-нибудь из сонат Бетховена, волнующую всё, что есть духовного внутри вашего существа.
15 июля, среда. Иду рассматривать уборные актрис в «Комеди Франсез» – для описания уборной Фостен. Эти уборные – любопытное проявление новейшего вкуса рококо и живописности в меблировке, и верно уж мало похожи на уборную Мадемуазель Марс[117].
Вот уборная мисс Ллойд[118] похожая на будуар кокотки: камин с золоченой решеткой и на нем терракотовая статуэтка, потолок с порхающими амурами, китайские тарелки на стенах, рядом другая небольшая уборная с зеркальным потолком и стенами.
Вот уборная крошки Самари, где вы сразу чувствуете себя как в мастерской у богемного художника[119]: весь потолок из японских вееров, прикрепленных к белой раме; по стенам графические рисунки; неряшливый, заваленный всякой всячиной туалетный столик.
Уборная Мадлен Броан своим старомодным изяществом, своей ситцевой обивкой, фотографиями в рамках напоминает скромную комнатку буржуазной женщины 1840-х.
У Круазетт[120] бросается в глаза сдержанная роскошь: богатая мебель, золоченая бронза, шелковая обивка и драпировки необычных оттенков, только что введенных в моду знаменитыми драпировщиками.
21 августа, воскресенье. Иногда бросая перо, – а сейчас я бросил его, кончив одну главу, где старался передать разбитость всего моего существа после смерти брата, – я позволяю себе воскликнуть: «Не бойся, милый, я всё еще тут! И вдвоем нам удалось подорвать столько всего устаревшего – да еще во времена, когда для этого нужна была храбрость, – что придет в ХХ веке день, когда кто-нибудь да скажет: „Ведь всё это сделали они!“»
14 сентября, среда. Вот уже три недели, как я работаю с десяти утра до десяти вечера, выходя из моего кабинета только для того, чтобы поесть, и отдыхая один вечер в неделю, по субботам. Но я разбит, как старая кляча; чувствую, что мысль моя не выносит больше «Фостен», что она избегает уже моей книжки.
28 октября, пятница. Сегодня на улице Сен-Жорж глаза мои встретили вверху, в самой глубине площади, объявление громадных размеров: на нем огромными буквами написано «Актриса Фостен». Объявление обращено в сторону дома, где мы с братом провели столько лет в безвестности, без шума, без славы.
Знает ли кто-нибудь, откуда я взял сюжет первой сцены «Актрисы Фостен»? В 1851 году, когда мы жили несколько недель в Сент-Адресс, госпожа Дюбюиссон, чахоточная актриса, в которую был влюблен еще один гость дома, Асселен, заигрывая с моим братом, сказала, что он не посмеет забраться к ней в комнату, а он полез по решетке и в одну секунду был у нее. Тогда Асселен побледнел, взял меня под руку и, сказав: «Вам не хочется еще спать, пройдемся», увлек меня снова к морю, на то место, где мы все только что провели вечер, и начал говорить мне, нет, кричать среди тишины и сумрака дивной ночи о своей любви к этой женщине. Именно этот великолепный взрыв страсти я и попытался передать в «Актрисе Фостен».
Да, эта книга полна таких воспоминаний!
31 октября, понедельник. Афиши всех цветов и всех размеров покрывают стены Парижа, и везде красуется колоссальными буквами «Фостен»! На железной дороге – раскрашенное объявление не менее сорока метров длины и почти трех метров ширины. Нынешний номер «Ле Вольтера» вышел в 120 тысячах экземпляров, которые раздавались прохожим. Сегодня же на бульваре роздана хромолитография, изображающая сцену из романа, роздана в количестве 10 тысяч экземпляров, и раздача будет продолжаться всю неделю.
2 ноября, среда. Какое-то особенное состояние, когда не знаешь, что ешь, когда вдруг замечаешь себя говорящим вслух, когда ощущаешь в голове и пустоту, и рой сумбурных мыслей, а вместе с тем и какое-то смутное счастье в груди, и слабость в ногах. И это растворение в счастье жизни смешано с нервным беспокойством, которое толкает вас вон из дома, чтобы удалить хоть на полсуток могущую свалиться на вас неприятность.
3 ноября, четверг. Сегодня мрачная грусть, глубокое уныние. Видел Лаффита в редакции «Ле Вольтера»[121]. Сквозь вежливость его слов проглядывает разочарование в ожидаемом успехе, почти стыд за смелость моей вещи. Провел вечером несколько минут в «Одеоне» с семейством Доде, слушая, как Руссейль со сцены выкрикивает стихи, высмеивающие мою книгу[122].
10 ноября, четверг. Все еще длится нервное ожидание неприятностей, и по-прежнему я с утра ухожу из дома.
Меня, собственно, интересуют только парижане… Провинциалы, крестьяне, одним словом, все остальное человечество для меня не что иное, как естественная история.
24 ноября, четверг. Теперь хотелось бы мне провести недельку далеко-далеко, в глуши, куда никогда не приходит почта и где я бы целый день стрелял кроликов.
1882
4 января, среда. Сегодня принцесса была у одного знакомого мне художника. Вдруг она заплакала, говоря, что ей хочется видеть вещи, которые могли бы развлечь ее, развеять ее грусть, и прибавила, что ей нужно, чтобы друзья ее немножко «удочерили». У этого высочества действительно есть высокие качества души.
17 января, вторник. Сегодня вышла «Актриса Фостен».
19 января, четверг. Моя книга буквально везде. У Марпона я вижу экземпляры из пятой тысячи, а у Лефийеля удивился небывалому успеху. Вдруг изыскания мои прерываются криками на бульваре: «Отставка Гамбеттá!» Неужели я осужден всю жизнь быть тем самым человеком, первая книга которого вышла в день государственного переворота!
20 января, пятница. И сегодня хорошие вести. Вышла большая статья Сеара[123]. Получил восторженное письмо от Гюисманса[124]. Госпожа Доде весь день провела за статьей для газеты «Тан». Прелестная вещица, по словам ее мужа, в которой она меня выставляет кем-то вроде литератора – знатока женщины. Наконец, выходя от Шарпантье, я сталкиваюсь в воротах с Бурже[125], который непременно хочет проводить меня часть дороги, чтобы поговорить о моем романе, от которого он «словно опьянел».
21 января, суббота. Джузеппе Ниттис на днях начал писать пастелью большой портрет жены – изумительнейшую симфонию светлых тонов. На фоне зимнего ландшафта, красиво одетого снегом, мы видим госпожу Ниттис в платье цвета белой розы с обнаженными плечами и руками, слегка прикрытыми кружевами, в оборках которых есть и белое, и розовое, и желтое в тех неопределенных оттенках, которые даже нельзя назвать красками. И в этой легкой, прозрачной гармонии, в этой поэме белизны – и зябкой, и согретой – нет на первом плане ничего, кроме черного пятна – лакового подноса с голубой китайской чашечкой. Я никогда не видал в живописи ничего столь туманно-светлого и столь нового по качествам пастели, столь далекого от прежних приемов искусства.
