Эдит Уортон – Старый Нью-Йорк (страница 3)
– В конце концов, то, что отец так выражается, показывает его благосклонность в отношении вашего дорогого брата.
Глава II
Несмотря на вынужденные возлияния, Льюис Рейси проснулся до восхода солнца.
Бесшумно открыв ставни, он взглянул на мокрую от росы лужайку с размытыми пятнами кустов и дальше, на воды пролива, смутно виднеющиеся под полным звезд небом. У него болела голова, но сердце пылало; перед ним открывалась картина столь захватывающая, что могла бы привести в чувство куда более пьяного человека.
Он быстро оделся (полностью, не считая обуви) и, скатав в тугой рулон одеяло в цветочек с высокой кровати красного дерева, сунул его под мышку. Так, загадочно экипированный, с туфлями в руках, он ощупью пробирался сквозь темноту второго этажа к скользкой дубовой лестнице, когда с испугом заметил огонек свечи в кромешной тьме зала внизу. Затаив дыхание, он перегнулся через перила и с изумлением увидел, как из коридора, ведущего в кладовую, вышла его сестра Мэри Аделин в плаще и чепце, но так же, как и он сам, в одних чулках. Обе руки ее были заняты: в одной она несла туфли и свечу, в другой – большую закрытую корзину.
Льюис прокрался вниз, брат и сестра, замерев, уставились друг на друга в синих сумерках; кроткое лицо Мэри Аделин, подсвеченное неверным огоньком, исказилось в испуганной гримасе.
– Ты что здесь делаешь? – прошептала она. – Пока мама не видит, я собрала кое-что для несчастной миссис По, что живет дальше по переулку. Она так больна, бедняжка… Ты ведь никому не скажешь?
Жестом выразив согласие, Льюис осторожно отодвинул засов на входной двери. Они не осмелились вымолвить больше ни слова, пока не оказались вне пределов слышимости. На крыльце оба сели, чтобы надеть туфли, затем в нерушимом молчании сквозь призрачные кусты поспешили к калитке, ведущей на улицу.
– А ты, Льюис? – вдруг спросила сестра, удивленно глядя на свернутое одеяло в руках брата.
– О, я… – Льюис умолк и принялся рыться в кармане. – Послушай, Эдди, у меня не так много денег, старик держит меня в ежовых рукавицах, как и всегда, но… Вот доллар, если ты считаешь, что он пригодится бедной миссис По, я буду счастлив… почту за честь.
– Боже, Льюис! Это так благородно, так щедро с твоей стороны! Конечно же, деньги будут кстати! Я смогу купить на них еще кое-что. Ты знаешь, они совсем не видят мяса, только то, что я им приношу. Миссис По умирает от чахотки, но они с матерью такие гордые… – Слезы благодарности проступили на глазах сестры, и Льюис вздохнул с облегчением: он отвлек ее внимание от одеяла.
– Какой чудный бриз, – произнес он, вдыхая внезапно похолодевший воздух.
– Мне пора. Надо вернуться до рассвета, – спохватилась Мэри Аделин. – Нехорошо, если мама заметит.
– Она не знает о твоих визитах к миссис По?
Выражение детской хитрости внезапно оживило постное лицо Мэри Аделин.
– Знает, конечно, просто притворяется. Мы так договорились. Мистер По, видишь ли, атеист, и отец…
Льюис понимающе кивнул.
– Что ж, расстанемся здесь, я пойду поплавать, – безмятежно сказал он, но вдруг повернулся и схватил сестру за руку. – Прошу тебя, скажи миссис По, я слышал, как ее муж читал стихи в Нью-Йорке два дня назад…
(«
– …и считаю его великим поэтом. Великим! Передай ей это от моего имени, Мэри Аделин, пожалуйста!
– Не могу, прости… Мы никогда о нем не говорим, – смущенно вымолвила она, удаляясь.
В бухте, где несколько часов назад стояло судно Коммодора, теперь на волнах качалась большая весельная лодка. Подплыв к ней, молодой Рейси быстро пришвартовал свою шлюпку и взобрался на борт.
Пошарив по карманам, он выудил веревку, проволоку, толстую иглу, а также другие неожиданные и совершенно нелепые снасти; связав весла вместе в импровизированную мачту, он прикрепил к ней одеяло и установил получившуюся конструкцию, зажав между передней банкой и носом. Привязав веревку к свободному концу одеяла, он сел на корме, держа одной рукой руль, а другой – свое диковинное ветрило.
Венера светилась над полоской бледно-зеленого неба, заливая море серебряным сиянием, рассветный бриз надувал парус влюбленного…
На отлогом берегу другой бухты, в двух или трех милях ниже по проливу, Льюис Рейси опустил свой чудной парус и причалил. Стайка ив на самом краю гальки таинственно зашевелилась, ветви раздвинулись, и Триши Кент бросилась в его объятия.
Солнце только что поднялось над полоской низких облаков на востоке, залив их золотом, Венера померкла в лучах восходящего светила. Однако под ивами все еще царил водянисто-зеленый полумрак, хранивший тайные шепоты ночи.
– Триши, ангел мой! – вскричал юноша, опускаясь рядом с ней на колени, а спустя мгновение добавил: – Никто не догадался?
Девушка тихонько усмехнулась, сморщив милый носик. Задыхаясь от радости, она взяла юношу за руки и склонила голову ему на плечо, круглый лоб и жесткие косы прижались к щеке.
– Я уже думал, мне сюда не добраться, – проворчал он. – С этим нелепым одеялом… Ведь скоро совсем рассветет! Подумать только, со вчерашнего дня я совершеннолетний, и все равно должен плыть к тебе в лодке, оснащенной как детская игрушка в парковом пруду. Так унизительно.
– Разве это теперь имеет значение, милый? Ты совершеннолетний, а значит, сам себе хозяин.
– Хозяин… отец тоже так говорит, вот только это пустые слова, условия все равно диктует он! На мое имя открыт кредит в лондонском банке на десять тысяч долларов. Десять тысяч, представляешь! И ни пенни здесь, чтобы я хоть на миг почувствовал себя человеком. Почему, Триши, объясни мне!
Девушка обвила руками его шею, и в череде невинных поцелуев он вдруг ощутил на губах ее слезы.
– Триши, что с тобой? – умоляюще воскликнул Льюис.
– Я совсем забыла, что это наш последний день, пока ты не упомянул Лондон… бессердечный, бессердечный! – упрекала она, и в зеленом сумраке под ивами ее сияющие глаза метали молнии. Ни одни глаза в мире не умели так красноречиво выразить стихийную ярость, как глаза Триши.
– Ты моя маленькая фурия! – Он рассмеялся в ответ несколько сдавленно. – Да, сегодня последний день, но ненадолго; два года в нашем возрасте – совсем небольшой срок, правда? Я вернусь самостоятельным и независимым, свободным, как птица. И тогда приду открыто заявить права на тебя перед всеми. Думай об этом, моя милая, и будь храброй ради меня… храброй и терпеливой, каким я сам намерен быть! – патетически заявил он.
– О, но ведь ты… ты увидишь других девушек, толпы и толпы девушек в тех нечестивых старых странах, где они так прекрасны… Дядя Кент говорит, все европейские страны нечестивы, даже моя горемычная Италия…
– А ты тем временем будешь видеть кузенов Билла и Дональда, ежедневно, с утра до вечера! Ты ведь неравнодушна к здоровяку Биллу, разве не так? О, если бы я был ростом шесть футов и один дюйм без обуви, я бы уезжал с легким сердцем, моя очаровательная ветреница! – пытался шутить Льюис.
– Ветреница? Я?! О, Льюис!
Он почуял подступающие рыдания, и неоперившееся мужество его покинуло. Теоретически прижимать к груди плачущую красавицу было восхитительно, но на практике, как он выяснил, это ужасно пугало. Тревога сдавила его горло.
– Нет-нет, твердая как скала, верная что твой пес. Такими мы оба будем, правда,
– Да,
– И ты все время будешь мне писать, Триши… длинные-предлинные письма, правда? Где бы я ни был. И не забывай нумеровать каждое, чтобы я сразу понял, если пропущу одно.
– А ты будешь носить их здесь? – Она коснулась его груди и добавила, смеясь: – Не все, конечно. Очень скоро у тебя накопится такая большая связка, что если вздумаешь брать ее с собой, обзаведешься горбом спереди, как Пульчинелла. Но всегда держи под сердцем последнее! Обещаешь?
– Всегда, обещаю. Пока они будут нежными… – Он все еще пытался говорить бодро.
– Они будут такими, Льюис, пока твои… и после… еще долго-долго…
Проиграв восходящему солнцу, Венера растворилась в утреннем небе.
Глава III
Льюис всегда знал: не прощание с Триши решит его судьбу, а последняя беседа с отцом.
От нее зависело все: и ближайшее будущее, и отдаленные перспективы. Пробираясь домой по мокрой от росы траве в первых лучах солнца, он с опаской взглянул на окна мистера Рейси и, убедившись, что ставни все еще наглухо закрыты, возблагодарил свою счастливую звезду.
Без сомнения, миссис Рейси была права: то, что ее муж не стеснялся в выражениях при дамах, говорило о прекрасном расположении духа, расслабленности и раскрепощенности. В этом состоянии близкие видели его так редко, что Льюис иногда задавался непочтительным вопросом: за какие грехи ему и двум его сестрам досталось столь жалкое, затравленное существование.
Льюис не раз с удовольствием напоминал себе, что большая часть семейного состояния принадлежит матери, а уж из нее-то он мог бы веревки вить, но какой в этом прок? Мистер Рейси уже на следующий день после свадьбы без лишних слов взял на себя управление имуществом супруги и, положив ей весьма скромное содержание, скрупулезно вычитал из него все личные расходы, включая почтовые марки и доллар, который она оставляла на тарелке для пожертвований в церкви по воскресеньям. Смехотворное содержание он называл «деньгами на булавки», неустанно подчеркивая, что сам оплачивает все счета по хозяйству, а свои ежеквартальные гроши миссис Рейси может смело тратить на оборки, перья и все, что душе угодно.