Эдит Уортон – Старый Нью-Йорк (страница 4)
– Ленточки и перышки, моя дорогая! – говаривал он. – Мне хочется видеть рядом прекрасную даму, одетую с иголочки. Не желаю, чтобы друзья, заглядывающие на обед, воображали, будто миссис Рейси лежит больная наверху, а за столом ее заменяет бедная родственница в саржевом платье.
И миссис Рейси, польщенная и напуганная одновременно, тратила все до последнего цента на модные наряды для себя и дочерей, а после экономила на обогреве спален и еде для слуг, пытаясь выкроить хоть что-нибудь на личные нужды.
Мистер Рейси давно убедил жену: его метод расчетов был если не щедрым, то, во всяком случае, пристойным и даже «благородным»; со своими родственниками она беседовала на эту тему, утирая слезы благодарности к своему великодушному супругу, взвалившему на себя тяжкое бремя управления ее имуществом. Поскольку справлялся супруг весьма успешно, практичные братья миссис Рейси (довольные, что избавились от ответственности, и убежденные, что если бы сестру предоставили самой себе, она вмиг растратила бы состояние на неразумную благотворительность) разделяли ее мнение. Лишь старая мать иногда беспомощно сокрушалась: «Сердце сжимается, как подумаю, что бедняжка Люси Энн и ложки каши не может съесть, пока муж не взвесит крупу». Однако и это произносилось шепотом, дабы загадочная способность мистера Рейси слышать все, что говорят у него за спиной, не ввергла в опалу почтенную леди, которую он всегда именовал с благоговейной дрожью в голосе исключительно «моей дорогой тещей, если только она не позволит называть себя короче, но вернее – матушкой».
До этого дня мистер Рейси относился к сыну так же, как к женской половине своего семейства: одевал, оплачивал дорогое образование и превозносил до небес, вычитая при этом каждый потраченный пенни из положенного ему содержания. Однако разница была, и Льюис знал ее так же хорошо, как и любой другой.
Заветным желанием, голубой мечтой мистера Рейси было (как прекрасно знал сын) основать династию, а для этой цели подходил только Льюис. Мистер Рейси верил в право первородства, фамильные реликвии, родовые поместья, одним словом – во все атрибуты исконно английского землевладения. Никто громче его не восхвалял демократические институты, в системе которых он жил, однако демократия, по его искреннему убеждению, никак не должна была затрагивать более личного и более важного института – Семьи; именно Семье и посвящал мистер Рейси все заботы и помыслы. В результате, как смутно догадывался Льюис, на бедной маленькой голове сына сосредоточилась вся страсть, помещавшаяся в широкой груди отца. Сын был его собственностью и олицетворением того, что было отцу дороже всего на свете; по этим двум причинам мистер Рейси ценил мальчика невероятно высоко (что, впрочем, по мнению Льюиса, не имело ничего общего с любовью).
Особенно гордился мистер Рейси пристрастием сына к литературе. Будучи человеком неначитанным, он горячо восхищался теми, кого называл «образованными джентльменами» – именно таким, очевидно, станет Льюис. Если бы только он мог совместить эту склонность с более мужественным телосложением и интересом к тем немногим видам спорта, которые в то время пользовались популярностью среди джентльменов, мистер Рейси был бы полностью удовлетворен; но может ли быть совершенным хоть что-нибудь в этом несовершенном мире? Впрочем, он тешил себя надеждой, что Льюис молод и податлив, его организм, несомненно, еще окрепнет, а два года путешествий могут сделать из него совсем другого человека, как физически, так и духовно. Мистер Рейси сам в юности путешествовал и был убежден, что этот опыт сыграл решающую роль в формировании его личности; теперь он втайне надеялся, что Льюис вернется из Европы загорелым и возмужавшим, закаленным независимостью и приключениями, благоразумно разбросав свое дикое семя в чужих полях, где оно не осквернит домашнего урожая.
Обо всем этом Льюис догадывался; а еще догадывался, что два года скитаний задуманы отцом как подготовка к реализации честолюбивых матримониальных планов, в которых сын не будет иметь даже совещательного голоса.
«Ради достижения собственных целей он бросит к моим ногам весь мир», – заключил молодой человек, спускаясь к семейному завтраку.
Мистер Рейси еще никогда не выглядел элегантнее. Безукоризненно белые парусиновые брюки стянуты лайковыми сапогами, тонкий кашемировый сюртук и бежевый пикейный жилет под белоснежным галстуком делали его столь же свежим, как само утро, и столь же аппетитным, как поданные к завтраку персики и сливки.
На другом конце стола расположилась миссис Рейси, не уступавшая мужу в безупречности одеяния, однако несколько бледная лицом, как и подобает матери, готовящейся к расставанию с единственным сыном; необычайно румяная Сара Энн, сидевшая между ними, изо всех сил старалась заслонить пустующее место сестры. Льюис поприветствовал семейство и сел справа от матери.
Мистер Рейси достал свои гильошированные часы с репетиром, снял с массивной золотой цепочки и положил рядом с собою на стол.
– Мэри Аделин снова опаздывает. Довольно необычно для любящей сестры опаздывать на последний завтрак с единственным братом, уезжающим на два года.
– О, мистер Рейси! – неуверенно произнесла его жена.
– Я просто говорю, что это необычно, – саркастически заметил мистер Рейси. – Может, судьба подарила мне эксцентричную дочь?
– Боюсь, у Мэри Аделин начинается мигрень, сэр, – торопливо промолвила Сара Энн. – Она пыталась подняться, но не сумела.
В ответ мистер Рейси лишь иронически поднял бровь, и Льюис поспешно вмешался:
– Мне жаль, сэр, вероятно, в том моя вина…
Миссис Рейси побелела, Сара Энн побагровела, а мистер Рейси лишь повторил последние слова с чопорным скептицизмом:
– Твоя… вина?
– Ведь это я был причиной чрезмерно пышного празднества вчера, сэр.
Отец семейства благодушно рассмеялся, молнии в его глазах погасли. Он отодвинул стул и кивнул сыну с улыбкой; оставив дам мыть чашки (как все еще было принято в благородных семействах), мужчины отправились в рабочий кабинет мистера Рейси.
Работал здесь мистер Рейси, по всей видимости, лишь со счетами, да еще над собой – старался сделаться как можно более непереносимым для своей семьи. Комнатка была маленькой и пугающе пустой; молодой человек, всегда переступавший ее порог с замиранием сердца, почувствовал, что сейчас она стала еще теснее, чем прежде. «Вот оно!» – подумал он.
Мистер Рейси уселся в единственное кресло и начал:
– Сын мой, у нас немного времени, но на то, что я должен сказать, его хватит. Через несколько часов ты отправишься в свое великое путешествие: важнейшее событие в жизни любого молодого человека. Таланты и характер в сочетании со средствами дарят мне надежду, что в твоем случае этот опыт будет судьбоносным. Я жду, что домой ты вернешься мужчиной…
Пока что никаких неожиданностей в речи отца не обнаружилось; Льюис мог бы заранее пересказать ее содержание. Он склонил голову в знак согласия, и мистер Рейси продолжил:
– Мужчиной, готовым играть роль, важную роль в жизни общества. Ты станешь значительной фигурой в Нью-Йорке, мой мальчик, средства я тебе предоставлю. – Прочистив горло, он продолжал: – Но одних только средств недостаточно, хотя не стоит забывать, что без них не обойтись. Образование, лоск, широкий кругозор – вот чего не хватает многим нашим уважаемым людям. Что они понимают в живописи или литературе? У нас здесь просто не было времени ни на то, ни на другое… ты что-то сказал?
Мистер Рейси прервался с сокрушительной учтивостью.
– Я… нет-нет, – пробормотал его сын.
– Ага; я-то подумал, ты собираешься возразить, упомянув какого-нибудь богохульного писаку, снискавшего своими рифмованными бреднями, как говорят, некоторую славу в местных пивных.
Льюис покраснел от намека, но промолчал.
– Где наш Байрон? Скотт? Где наш Шекспир? И в живописи то же самое. Где наши Старые мастера? Да, у нас есть талантливые современники, но чтобы узреть работы гениев, мы вынуждены оглядываться назад; и в большинстве случаев довольствоваться копиями… так вот, я знаю, мой мальчик, что затронул чувствительную струну! Твоя любовь к искусству не пропала втуне, я намерен сделать все, что в моих силах, чтобы тебя поощрить. Твое будущее общественное положение почтенного джентльмена и состоятельного человека не позволит стать выдающимся художником или знаменитым скульптором, однако я не стану возражать против этих видов искусства в качестве увлечения. По крайней мере, пока ты за границей. Они разовьют твой вкус, укрепят взгляды и наделят проницательностью, что поможет выбрать несколько шедевров, которые ты для меня купишь. Подлинников, мой мальчик. Копии, – говорил мистер Рейси с особым нажимом, – предназначены для неразборчивых и обделенных жизненными благами. Да, дорогой Льюис, я намерен основать галерею шедевров. Твоя мать разделяет это стремление – она жаждет увидеть на наших стенах несколько оригинальных творений итальянских мастеров. Вряд ли мы сможем замахнуться на Рафаэля, но Доменикино, Альбани, Карло Дольчи, Гверчино, Карло Маратта, может быть, несколько благородных пейзажей Сальватора Розы… понимаешь мою мысль? Это будет галерея Рейси; собрать ее ядро – вот твоя миссия. Думается, я не мог измыслить для своего сына задания более приятного.