Эдит Уортон – Эпоха невинности (страница 8)

Пока они исполняли этот ритуал, Арчер в своей готической библиотеке усадил мистера Джексона в кресло у камина и предложил ему сигару. Мистер Джексон с удовольствием погрузился в кресло, с особой приятностию раскурил сигару (ведь покупал их Ньюланд) и, вытянув старческие щиколотки к огню, сказал:

– Вы говорите, секретарь просто помог ей сбежать, мой друг? Что ж, видимо, он продолжал помогать ей еще целый год, потому что их видели в Лозанне, где они жили вместе.

Ньюланд покраснел.

– Жили вместе? Что ж, почему бы и нет? Кто имеет право диктовать ей, как жить? Меня воротит от ханжества, предписывающего молодой женщине заживо похоронить себя, если ее муж предпочитает общество шлюх. – Он замолчал и сердито отвернулся, чтобы раскурить сигару. – Женщины должны пользоваться свободой так же, как мы, мужчины, – заявил он, делая открытие, обдумать ужасные последствия которого ему мешало раздражение.

Мистер Джексон вытянул ноги еще ближе к огню и сардонически присвистнул.

– Что ж, – сказал он, помолчав, – очевидно, граф Оленский разделяет ваши взгляды, потому что, насколько мне известно, он и пальцем не пошевелил, чтобы вернуть жену.

Вечером, когда мистер Джексон наконец удалился и дамы отправились в спальню с занавесками из набивного вощеного ситца, Ньюланд Арчер в задумчивости поднялся в свой кабинет. Чья-то неутомимая рука, как обычно, не дала погаснуть камину, подкрутила фитиль в лампе, и комната с бесчисленными рядами книг, статуэтками фехтовальщиков из бронзы и стали на каминной полке и множеством репродукций знаменитых картин наполнила его неповторимым чувством домашнего уюта.

Когда он опустился в кресло у камина, взгляд его упал на большую фотографию Мэй Уелланд, которую девушка подарила ему в первые дни их романа и которая вытеснила теперь со стола все другие снимки. С ранее неведомым чувством благоговения он смотрел на чистый открытый лоб, серьезные глаза и невинно улыбающийся рот юного существа, хранителем души которого ему отныне предстояло быть. Потрясающий продукт социальной системы, к которой он принадлежал и в которую верил, юная девушка, не знавшая ничего и ожидавшая всего, смотрела на него, как незнакомка, чей образ проступал сквозь привычные черты Мэй Уелланд; и не впервые ему пришло в голову, что брак – не безопасная якорная стоянка, как учили его думать, а плавание по неизведанным морям.

История графини Оленской разворошила косные устои и породила опасные мысли в его голове. Собственное утверждение, что «женщины должны пользоваться свободой так же, как мы, мужчины», воспарив, уперлось в крышу проблемы, которую в его мире принято было считать несуществующей. «Порядочные» женщины, какой бы несправедливости они ни подвергались, никогда не претендовали на свободу действий, которую он имел в виду и которую – в пылу споров – с тем большим великодушием были якобы готовы им предоставить широко мыслящие мужчины вроде него. Подобное великодушие на словах на самом деле было не чем иным, как лицемерной маскировкой непоколебимых устоев, которые всё связывали воедино и приковывали людей к старому шаблону. Но в данном случае Арчер оказался обязанным встать на сторону кузины своей невесты, защищая поведение, которое, окажись на ее месте его собственная жена, не колеблясь, осудил бы, призывая громы и молнии, как небесные, так и земные, на ее голову. Разумеется, дилемма была чисто гипотетической: поскольку он не являлся польским аристократом-подлецом, абсурдно было размышлять, какими были бы права его собственной жены, если бы он им являлся. Но Ньюланд Арчер обладал достаточным воображением, чтобы представить себе, что в их с Мэй случае связь могла нарушиться и по менее серьезным и явным причинам. Что могли они знать друг о друге, если ему как «порядочному» мужчине полагалось скрывать от нее свое прошлое, а ей как девушке на выданье – вообще не иметь прошлого, которое надо было бы скрывать? Что, если по какой-то причине, непонятной обоим, они устанут друг от друга, перестанут понимать или начнут раздражать друг друга? Он вспомнил браки своих друзей, казавшиеся благополучными, и не нашел ни одного, который хотя бы отдаленно напоминал страстное и нежное содружество, каким он мысленно рисовал свои долговечные отношения с Мэй Уелланд. Отдавая себе отчет в том, что подобные ожидания предполагают с ее стороны опытность, гибкость, свободу суждений – качества, коих, согласно правилам воспитания, она иметь не должна, – он, вздрогнув от дурного предчувствия, представил себе, как его брак превращается в подобие всех других, которые он наблюдал вокруг: унылое сочетание материальных и социальных интересов, скрепленное неведением с одной и лицемерием с другой стороны. Лоуренс Леффертс являл собой образец мужа, наиболее полно воплощавшего этот завидный идеал. Будучи верховным жрецом стиля, он вылепил свою жену в таком безупречном соответствии со своими нуждами, что она, даже в самые очевидные всем моменты его очередной связи с чужой женой, с наивной улыбкой твердила: «Лоуренс – человек невообразимо строгих моральных принципов» и, отводя взгляд, краснела от возмущения, если в ее присутствии упоминали, что у Джулиуса Бофорта (чего еще ждать от «иностранца» сомнительного происхождения) – «очередной промысел», как называли это в Нью-Йорке.

Арчер успокаивал себя тем, что он – не такой осел, как Ларри Леффертс, а Мэй – не такая простофиля, как бедная Гертруда, но разница, в конце концов, состояла лишь в интеллектуальном уровне, а не в установленных нормах поведения. На самом деле все они жили в некоем иероглифическом мире, где ничто, о чем говорят, что делают и даже о чем думают, не является реальностью, а лишь обозначается набором условных знаков – как в случае, когда миссис Уелланд, отлично зная, почему Арчер настоял на том, чтобы объявить о помолвке с ее дочерью на балу у Бофортов (и даже ожидая, что он это сделает), тем не менее была обязана изображать, будто ее вынудили согласиться, – совсем как в «книгах о дикарях», которые у людей передовых культурных взглядов начинали входить в моду и где вопящую невесту силой отдирают от родителей и вытаскивают из родительского шалаша.

В результате, как и следовало ожидать, девушка, находящаяся в центре этой тщательно продуманной системы мистификаций, оставалась еще большей загадкой в силу своего непробиваемого простодушия и уверенности в себе. Она, бедное дитя, была простодушна, потому что ей нечего было скрывать, уверена в себе, потому что не знала ничего такого, чего следовало бы опасаться, и без какой бы то ни было дополнительной подготовки, в один день, погружалась в то, что иносказательно называют «правдой жизни».

Арчер был искренне, но сдержанно влюблен. Он восхищался лучезарной красотой своей невесты, ее здоровым видом, мастерством наездницы, грацией и ловкостью в играх, ее скромным интересом к книгам и идеям, которые она открывала для себя под его руководством. (Мэй продвинулась уже достаточно далеко, чтобы вместе с ним иронизировать по поводу «Королевских идиллий»[19], однако не настолько, чтобы почувствовать красоту «Улисса» и «Вкушающих лотос»[20].) Она была непосредственной, верной и храброй, обладала чувством юмора (особенно тешило его то, что она смеялась над его шутками), и он подозревал, что в глубине ее невинной души дремлет чувство, которое будет приятно разбудить. Однако, обозрев полный круг ее достоинств, он вернулся в исходную точку, к обескураживающей мысли о том, что все это простодушие и невинность – лишь искусственный продукт воспитания. «Необработанная» человеческая натура не бывает простодушной и невинной, природный инстинкт самозащиты вынуждает ее к уловкам. И он чувствовал, как его гнетет эта фальшивая непорочность, искусно выпестованная тайным союзом матерей, тетушек, бабушек и давно почивших прародительниц, полагавших, что она – именно то, чего хочет и на что имеет право мужчина, чтобы получить свое барское наслаждение, сокрушив ее, как фигуру, слепленную из снега.

В подобных размышлениях была определенная банальность: они свойственны всем молодым людям на пороге свадьбы. Правда, обычно они сопровождались угрызениями совести и самоуничижением, коих Ньюланд Арчер не испытывал ни в малейшей степени. Он не мог заставить себя сожалеть (как зачастую делали теккереевские герои, безмерно раздражая его), что не способен предложить невесте чистый лист своей жизни в обмен на ту беспорочность, которую вручает ему она, а равно не мог игнорировать тот факт, что, получи он такое же воспитание, как она, они были бы обречены слепо блуждать по жизни, как «младенцы в лесу»[21], и, сколько бы ни размышлял, он не находил ни одной честной причины (разумеется, речь не шла о той, что связана с его сиюминутным удовольствием и мужским тщеславием), по которой его невесте не была бы позволена такая же свобода в обретении жизненного опыта, какой пользовался он.

Ничего необычного не было в том, что на пороге свадьбы его посещали подобные мысли, однако он сознавал, что их раздражающая назойливость и четкость связаны с несвоевременным появлением графини Оленской. Из-за него как раз в момент помолвки – предполагающей чистоту помыслов и безоблачность надежд – он оказался в центре скандала, поднявшего на поверхность особые проблемы, которые он предпочел бы оставить покоящимися на дне. «Черт бы побрал эту графиню Оленскую!» – пробормотал он, гася лампу и начиная раздеваться. Он на самом деле не понимал, почему ее судьба должна хоть в малейшей мере влиять на его жизнь, хотя уже смутно догадывался, что лишь начинает ощущать последствия связанного с ее защитой риска, отважиться на который его вынуждала помолвка.