Эдит Уортон – Эпоха невинности. Итан Фром (страница 56)
Никаких следов удара Арчер в ней не заметил. Она только выглядела бледнее, и тени в складках и впадинах ее тучной плоти стали казаться более темными и глубокими; в плоёном домашнем чепце, закрепленном накрахмаленным бантом под первыми двумя из ее подбородков, и в муслиновом платке, накинутом поверх лиловых волн халата, она казалась добродушной и хитроватой бабушкой, вдруг решившей вкусить удовольствия семейного стола.
Вытянув одну из своих маленьких ручек, покоившихся, подобно домашним зверькам, в дыре между ее чудовищных колен, она приказала горничной: «Больше никого ко мне не впускать. Если дочери позвонят, скажешь, что я сплю».
Горничная удалилась, и старая дама обратилась к внуку:
– Что, дорогой, очень я страшна? – весело спросила она, водя рукой в попытке дотянуться до складок муслинового платка на совершенно недоступной ей груди. – Дочери говорят мне, что в моем возрасте это значения уже не имеет, как будто не понимают, что уродство тем страшнее, чем труднее становится его скрыть!
– Да вы, милая, краше, чем всегда! – подхватил Арчер ее тон, и она, запрокинув голову, расхохоталась.
– Ах, но не краше, чем Эллен! – вдруг выпалила она, коварно подмигнув ему. И прежде чем он успел что-то сказать, добавила: – Очень была она хороша в тот день, когда ты ее с парома вез?
Он засмеялся, а она продолжала:
– Не из-за того ли, что ты сказал ей об этом, она тебя и высадила с полдороги? В моей юности молодые люди бросали хорошеньких женщин, только если им уж ничего другого не оставалось. – Она захихикала и тут же прервала смех, бросив с некоторым раздражением: – Жаль, что не за тебя она вышла, я и ей сколько раз это говорила. Выйди она за тебя, и не из-за чего было бы беспокоиться. Но кто думает о том, будет их бабка беспокоиться или не будет?
Арчер подумал, уж не повредила ли болезнь ей рассудок, но она вдруг сказала:
– Но теперь все, так или иначе, решено: она остается со мной, что бы там ни говорили другие родственники. Она и пяти минут со мной не пробыла, как мне захотелось на колени бухнуться – только чтоб ее удержать, и я бы бухнулась, если б последние двадцать лет могла увидеть, где пол!
Арчер молча слушал ее, а она все говорила:
– Все они спорили со мной, как ты знаешь, убеждали меня – Ловел, и Леттерблер, и Огаста Уэлланд, и все прочие, говорили, что я должна выдержать характер и отменить ее содержание до тех пор, пока она не поймет, что ее долг – вернуться к Оленски. Они думали, что убедили меня, когда этот секретарь, или кто он там, явился с последними предложениями, щедрыми предложениями, надо признать. В конце концов, брак есть брак, а деньги – это деньги, и то и другое – вещи, по-своему, весьма полезные. Я не знала, что отвечать… – Она прервала свою речь и перевела дух, как будто продолжать ей стало трудно. – Но едва я увидела ее, я в ту же минуту сказала: «Птичка моя милая! И запереть тебя в той клетке опять? Ни за что!» А теперь все решено: она остается здесь и будет ухаживать за бабушкой, пока есть бабушка, за которой нужен уход. Перспектива невеселая, но ее это не пугает, и, разумеется, я велела Леттерблеру выдавать ей деньги в полном объеме.
Молодой человек слушал ее, и все существо его пылало, но мысли его были в разброде, и он даже не понимал, радость или страдание несет ему эта весть. Он так решительно выбрал для себя курс, которым собирался следовать, что не сразу смог перестроиться, и пребывал в смятении. Но постепенно он проникся приятным сознанием, что трудности отступили, и чудесным образом у него появились новые возможности. Если Эллен согласилась приехать и жить с бабушкой, это могло быть только потому, что она поняла всю невозможность расстаться с ним. Это и было ее ответом на последнюю его слезную мольбу: если она и не отважилась на крайний шаг, о котором он молил, она все-таки наконец согласилась на полумеры. Он укреплялся в этой мысли, испытывая невольное облегчение; так человека, уже решившего рискнуть и все поставить на карту, внезапно охватывает обманчивое и сладостное чувство безопасности.
– Она не могла вернуться – это было невозможно! – воскликнул он.
– О, дорогой мой, я всегда знала, что ты на ее стороне, вот почему и послала за тобой сегодня, почему и сказала хорошенькой твоей женушке, когда она предложила приехать с тобой: «Нет, милая, я соскучилась по Ньюленду и не хочу ни с кем делить восторг нашей встречи». Потому что, видишь ли, дорогой мой, – она откинула голову назад, насколько позволяли ее стянутые подбородки, – борьба наша еще не кончена. Семья не хочет, чтоб она оставалась здесь, и они утверждают, что это только из-за моей болезни, из-за того, что я старая и больная, ей удалось меня убедить. Я еще не так хорошо себя чувствую, чтоб сражаться с ними в одиночку, и тебе придется взять это на себя.
– Мне? – пробормотал он.
– Тебе. А почему бы нет? – Она рывком опять приблизила к нему голову и буравила его круглыми глазками, вдруг ставшими острыми, как перочинные ножи. Ее рука, подрагивая, покинула подлокотник кресла и легла на его руку, вцепившись в нее бледными ноготками, подобно когтям хищной птицы.
– Почему нет? – пытливо вопросила она. Ее пристальный взгляд вернул Арчеру самообладание.
– О, кто со мной считается, я слишком мелок для них.
– Но ты же партнер Леттерблера, не так ли? Значит, тебе придется действовать через Леттерблера. Если только у тебя нет причины этого не делать.
– О, милая моя, я всецело поддерживаю и вашу стойкость, и вашу борьбу в одиночку, и если вам понадобится моя помощь, вы можете на меня рассчитывать, – заверил он ее.
– Значит, мы в безопасности, – вздохнула она и, вновь уложив голову в подушки, добавила со старческим лукавством:
– Я всегда знала, что ты готов нас поддержать, потому что в разговорах о необходимости Эллен вернуться к мужу они ни разу не ссылались на тебя.
От такой пугающей проницательности его чуть покоробило. На языке вертелось: «А на Мэй? На Мэй они ссылались?» Но он решил, что безопасней будет видоизменить вопрос.
– А мадам Оленска? Когда я смогу ее увидеть? – спросил он.
Старая дама захихикала и прищурилась, всем своим видом изображая игривость:
– Не сегодня. Не все сразу. Мадам Оленска сейчас нет дома.
Он даже покраснел от огорчения, а она продолжала:
– Она уехала, дитя мое, уехала в моей карете для встречи с Региной Бофорт. – Она сделала паузу – для пущего эффекта. – Вот как она теперь уже со мной обращается! На следующей день после приезда она нацепила лучшую свою шляпу и заявила мне как ни в чем не бывало, что собирается навестить Регину Бофорт. «А кто это? Я такой не знаю», – говорю. «Это ваша внучатая племянница и несчастнейшая в мире женщина», – отвечает. «Это жена негодяя», – говорю я. А она мне: «Как и я. А все мои родные хотят, чтоб я вернулась к нему». Этим она меня сразила, и я не стала тогда возражать; и вот в один прекрасный день она заявляет мне, что дождь такой сильный, что пешком идти она не может, и просит дать ей мою карету. «Для чего?» – спросила я, и она сказала: «Чтобы мне поехать повидаться с кузиной Региной». С
Наклонившись, Арчер прижался губами к маленькой ручке, все еще лежавшей поверх его руки.
– Э-э-э! Чью это руку, молодой человек, ты целуешь в своем воображении, надеюсь, жены, а? – выпалила старая дама с этим своим издевательским смешком и, когда он поднялся, чтобы уйти, крикнула ему вслед: «Передай ей нежный привет от бабушки, но о нашем разговоре – лучше молчок!»
Глава 31
Новости, которые сообщила ему старая Кэтрин, Арчера совершенно ошеломили. То, что мадам Оленска по вызову бабушки поспешила к ней из Вашингтона, было вполне естественно, но решение поселиться у нее и жить с ней под одной крышей, в особенности, принятые теперь, когда миссис Мингот уже почти поправилась, объяснить было труднее.
Арчер был уверен, что решение мадам Оленска принято не под влиянием ее изменившегося материального положения. Он знал точную цифру небольшой суммы, выделенной ей мужем, когда они расстались. Жить на эти деньги без бабкиной субсидии было бы, по меркам Минготов, затруднительно, теперь же, когда жившая с ней Медора Мэнсон разорилась, таких крох хватало бы разве что на житье впроголодь и чтоб кое-как наготу прикрыть. Тем не менее Арчер был убежден, что предложение бабки мадам Оленска приняла не из-за материальных соображений.
Ей была свойственна безоглядная щедрость с внезапными порывами к экстравагантным тратам, чему подвержены люди, привыкшие к богатству и к деньгам равнодушные, однако она умела обходиться без многих вещей, которые ее родные считали совершенно необходимыми, и от миссис Ловел Мингот, как и от миссис Уэлланд, нередко можно было услышать сетования на то, как могут некоторые, кому посчастливилось наслаждаться всеми роскошествами вольной космополитической жизни, какую предоставил тебе граф Оленски, проявлять полное равнодушие ко всем этим благам и «совершенно не знать им цены». Более того, Арчеру было известно, что вот уже несколько месяцев, как бабушкины деньги перестали к ней поступать, но и за весь период она ни разу и пальцем не пошевельнула, чтобы вернуть себе бабушкино расположение. Следовательно, если планы ее изменились, то причина тут в другом.