Эдит Уортон – Эпоха невинности. Итан Фром (страница 58)

– Да, – рассеянно подтвердила она.

Встав, она бродила по залу. Арчер, оставшись на банкетке, наблюдал за перемещениями ее легкой фигуры, девически-стройной даже под грузом мехов, глядел, как изящно украшена ее меховая шапочка крылышком цапли и как похожи темные завитки ее волос на висках на расплющенные виноградные гроздья. Как и всегда со дня их первой встречи, он целиком был поглощен разглядыванием этих милых деталей, делавших ее такой особенной и ни на кого не похожей. Потом он встал и подошел к витрине, возле которой стояла она. За стеклом теснились обломки и черепки, предметы домашней утвари, назначение которой теперь уже было трудно понять, фрагменты украшений личные и дома – всевозможные мелочи, – стеклянные, глиняные, выцветшие или потемневшие от времени куски бронзы и прочих материалов.

– Как все-таки жестоко, – сказала она, – что проходит какое-то время и все теряет значение, превращаясь вот в такое! Давно забытые люди ценили эти мелочи, считали их для себя необходимыми, а теперь их разглядывают в лупу и пишут на этикетке: «Назначение не установлено».

– Да, а между тем…

– Ах, между тем!

Она стояла в длинном манто из тюленьего меха, сунув руки в маленькую круглую муфточку, вуаль, прозрачной маской свисая с ее шапочки, краем своим касалась кончика носа, а фиалки, которые он ей преподнес, чуть подрагивали у нее на груди от ее прерывистого дыхания; казалось немыслимым, чтобы столь чистую гармонию цвета и линий мог разрушить неумолимый и глупый закон природы.

– Между тем имеет значение все, что касается вас! – сказал он.

Она бросила на него задумчивый взгляд и направилась к банкетке. Сидя рядом с ней, он ждал, но вдруг из соседних пустых залов раздалось гулкое эхо шагов, напомнившее ему, что времени у них не так много.

– Что вы хотели мне сказать? – спросила она, словно и сама почувствовала угрозу, которую шлет им время.

– Что я хотел вам сказать? – повторил он. – Ну, то, что, мне кажется, будто в Нью-Йорк вы вернулись из страха.

– Из страха?

– Испугавшись, что я приеду в Вашингтон.

Она опустила глаза, разглядывая свою муфточку, и он заметил, что спрятанные там руки неловко и нервно двигаются.

– Так что же?

– Ну… да, – сказала она.

– Значит, и вправду испугались? Значит, вы знали?

– Да, знала…

– Так что же тогда? – допытывался он.

– Ну… тогда… Так ведь лучше, не правда ли? – сказала она, сопровождая вопрос долгим вздохом.

– Лучше?..

– Так мы меньше боли другим причиним. Разве, в конце концов, не этого вы всегда хотели?

– Чтоб вы были здесь, хотите вы сказать, в пределах досягаемости, но недоступной? Чтоб видеться вот так, украдкой? Это противоположно тому, чего я хочу. А о том, чего я хочу, я не так давно вам говорил.

Она замялась:

– И вы все еще думаете, что так – хуже?

– В тысячу раз! – Он помолчал. – Было бы просто вам солгать, но правда состоит в том, что я считаю это омерзительным.

– О, как и я! – вскричала она с глубоким вздохом облегчения.

Он нетерпеливо вскочил:

– Ну, тогда… теперь моя очередь вас спросить, что, по вашему мнению, лучше?

Понурившись, она все сжимала и разжимала спрятанные в муфте руки. Шаги теперь приблизились, и служитель в форменной с кантом фуражке неслышно, подобно призраку в некрополе, пересек зал.

Они, не сговариваясь, одновременно, обратились к витрине напротив, а когда фигура в форме скрылась в проходе между мумий и саркофагов, Арчер повторил:

– Что, вы думаете, было бы лучше?

Не отвечая на вопрос, она пробормотала:

– Я обещала бабушке остаться с ней, потому что так, наверно, я буду в большей безопасности.

– Безопасности от меня?

Не глядя на него, она слегка наклонила голову.

– В безопасности от любви ко мне?

Ее профиль не шевельнулся, но он заметил слезу: выкатившись из глаз, она увлажнила ресницы и повисла на сеточке вуали.

– В безопасности от того, чтоб нанести непоправимый вред. Нельзя допускать, чтоб мы стали как все другие! – с жаром воскликнула она.

– Какие «другие»? Я не притворяюсь, что я иной, чем все прочие. Меня мучают те же желания и пожирают те же страсти!

Она взглянула на него с каким-то ужасом, и он заметил, что к щекам ее медленно приливает краска.

– Может, мне прийти к вам один раз и потом сразу домой? – вдруг отважно проговорила она тихим голосом, но очень четко.

Молодой человек густо, до самых волос залился румянцем:

– Дорогая моя, любимая! – воскликнул он, не порываясь к ней приблизиться. Казалось, он держит свое сердце в руках, как держат полную до краев чашу – одно движение, и чашу можно расплескать.

Потом до него дошел смысл конечных слов фразы:

– Сразу домой? Что вы хотите этим сказать?

– Домой к мужу.

– И вы ожидаете, что я на это соглашусь?

Она подняла на него взгляд, полный мучительной тревоги:

– Что ж еще нам делать? Я не могу оставаться здесь и лгать людям, которые были ко мне так добры.

– Так вот поэтому я и прошу вас уехать!

– И разрушить жизнь тех, кто помог мне восстановить мою собственную?

Арчер, вскочив, глядел на нее, сидящую, и не мог найти слов от отчаяния. Было бы так легко сказать ей: «Да, да, придите ко мне один-единственный раз». Он знал, сколько силы придал бы ему такой ее приход. Если бы только она согласилась, ему не составило бы труда уговорить ее не возвращаться к мужу. Но что-то не давало этим словам сорваться с языка. Какая-то беспредельная честность этой женщины делала немыслимой всякую попытку заманить ее в столь банальную ловушку. «Если я позволю ей прийти, – сказал он себе, – я буду вынужден позволить ей и уйти опять». А такое и представить было невозможно.

Но он увидел тень от ресниц на ее мокрой щеке и заколебался.

– В конце концов, – вновь начал он, – у обоих нас есть собственная жизнь… К чему пробовать то, что невозможно. Вы так лишены предрассудков во многих вопросах, так привыкли, как сами признались, глядеть в глаза Горгоне, что я просто понять не могу, почему вы боитесь открыто и прямо взглянуть на наш вопрос и увидеть его в реальном свете, хотя, конечно, если вы считаете, что он того не стоит и незачем ради него идти на жертвы…

Она тоже встала, на секунду нахмурилась, поджала губы.

– Называйте это как хотите, а мне пора, – сказала она, приближая к глазам маленькие часики на цепочке.

Она повернулась, чтобы уйти, и он кинулся к ней и схватил за запястье.

– Ну тогда: придите ко мне один раз! – сказал он. Голова его шла кругом от одной мысли, что он ее теряет, и секунду-другую оба глядели друг на друга взглядом чуть ли не враждебным.

– Когда? – настойчиво спросил он. – Завтра?

Она замялась:

– Послезавтра.

– Дорогая моя, любимая! – повторил он.

Он выпустил ее руку, но какую-то секунду они продолжали пристально глядеть друг на друга, и он увидел, что ее лицо, ставшее очень бледным, озарено глубоким внутренним сиянием. Сердце у него билось в благоговении: он чувствовал, что никогда дотоле ему не случалось видеть столь явных проявлений любви.

– Ой, так я опоздаю – до свидания. Нет, дальше не идите за мной! – крикнула она, удаляясь по длинному залу так торопливо, словно отраженное в его глазах сияние ее испугало. Уже у двери она на мгновение обернулась, чтобы коротко помахать ему рукой.

Оставшись в одиночестве, Арчер пошел домой. Когда он входил туда, уже темнело, и в знакомые вещи в холле он вглядывался так, словно смотрел на них из могильной ямы.