Эдит Уортон – Эпоха невинности. Итан Фром (страница 55)
– Что случилось с тобой, дорогой? – спросила она. – Я ждала у бабушки, а Эллен приехала одна и сказала, что ты бросил ее по дороге и поспешил по какому-то срочному делу. Какие-нибудь неприятности?
– Нет, только письма, о которых я совершенно забыл и хотел разделаться с ними до обеда.
– А-а, – протянула она, а спустя секунду добавила: – Жаль, что ты не приехал к бабушке – конечно, если письма были срочные…
– Именно так, – подхватил он, удивляясь ее пытливости. – А потом, зачем мне было приезжать к бабушке? Я и не знал, что ты там.
Отвернувшись, она подошла к висевшему над камином зеркалу. Стоя там и вытянув вверх руку, она поправила сбившуюся дымчатую сеточку, державшую хитрую прическу, и Арчер, поразившись медлительности и даже некоторой усталости ее движений, подумал, уж не давит ли и на нее тоже мертвящая монотонность их существования. Потом он вспомнил, что утром, когда он, уходя, уже спускался по лестнице, она крикнула ему вслед, что будет ждать его у бабушки, чтобы вместе ехать домой. Он весело отозвался: «Ага!», но потом, занятый своими мыслями и мечтами, полностью забыл о своем обещании. Сейчас его мучило раскаяние, но вместе с ним и раздражение, что такой пустяковый промах может быть брошен в копилку его прегрешений и поставлен ему в вину после почти двух лет брака. Он устал от этого бесконечного еле теплящегося медового месяца, когда страсть остыла, а требовательность и придирки остаются. Если б Мэй высказывала свои обиды (он подозревал, что у нее их много), он мог бы со смехом развеять их, высмеять, но она была научена скрывать воображаемые раны под броней спартанской улыбки.
Чтобы спрятать собственную досаду, он осведомился о здоровье бабушки, и Мэй ответила, что бабушка продолжает восстанавливаться, но расстроена последними новостями о Бофортах.
– Какими новостями?
– Похоже, что они остаются в Нью-Йорке. Кажется, он собирается заняться страховым бизнесом или чем-то вроде этого. Они ищут себе дом поменьше.
Нелепость этой затеи дискуссии не подлежала, и оба они сосредоточились на ужине. Разговор при этом вертелся вокруг ограниченного круга обычных тем, однако Арчер обратил внимание на то, что жена ни разу не упомянула ни мадам Оленска, ни то, как встретила ее старая Кэтрин. За это он был благодарен Мэй, хотя и чувствовал в самом факте нечто смутно угрожающее.
Чтобы выпить кофе, они перешли в библиотеку, Арчер закурил сигару и открыл томик Мишле [52]. К истории он пристрастился с тех пор, как Мэй заимела привычку, увидев у него в руках книжку стихов, просить его прочесть ей стихи вслух; и не то чтобы ему не нравился звук собственного голоса, не нравилось ему то, что он всегда мог предсказать ее комментарий к прочитанному. В дни их помолвки она просто (как он теперь видел) как эхо повторяла сказанное им, но когда он перестал снабжать ее мнениями, она стала рисковать высказывать собственные, что напрочь лишало его всякого удовольствия от произведения.
Видя, что выбрал он книгу по истории, она достала свою рабочую корзинку, пододвинула кресло к настольной лампе на высокой ножке с зеленым абажуром и принялась за свою вышивку, которой собиралась украсить подушку на его диван. Умелой рукодельницей она не была, ее крупные ловкие руки были созданы для верховой езды и спортивных игр на свежем воздухе, но так как другие жены вышивали подушки для своих мужей, Мэй не желала упускать и это доказательство своей супружеской преданности.
Она села так, что стоило Арчеру поднять голову, и он видел ее, склоненную над пяльцами, видел, как вздергиваются на локтях кружевные рукава ее платья, обнажая крепкие округлые предплечья, видел блеск сапфирового обручального кольца, надетого вместе с толстым золотым венчальным кольцом на левую руку, в то время как правая ее рука медленно и усердно тычет иголкой в канву. Свет лампы падал на ее чистый лоб, и Арчер втайне ощутил замешательство при мысли, что всегда будет знать все, что таится за этим лбом, что сколько бы лет ни прошло, она не удивит его ни неожиданным настроением, ни новым замыслом или идеей, ни проявлением жестокости или внезапно вспыхнувшим чувством. Все, что было в ней поэтического и романтического, оказалось израсходованным за короткое время ухаживания, а потом все это исчезло, потому что и нужды в этом больше не было. Теперь же она просто понемногу превращалась в копию свой матери и, каким-то таинственным образом самим этим процессом затрагивая и его, пыталась сделать из него мистера Уэлланда. Он оставил книгу и резко, нетерпеливо встал; она тут же подняла голову.
– Что такое?
– Душно. Хочу проветрить.
Он настоял, чтобы оконные шторы в библиотеке можно было двигать взад-вперед с тем, чтоб задвигать их по вечерам, чтоб не были они намертво прикреплены к карнизу, раз и навсегда нависая над кружевными занавесками неподвижными волнами; и сейчас он раздвинул шторы, поднял раму и, наклонившись, высунул голову на холод. Уже одно сознание, что он не видит Мэй, сидящую возле его стола под его лампой, а видит другие дома, крыши, трубы, представляя себе другие жизни, помимо его собственной, другие города, помимо Нью-Йорка, и целый мир за пределами его мира, очищало, освежало, и становилось легче дышать.
Пробыв так несколько минут в вечерней темноте, он услышал ее голос:
– Ньюленд! Закрой окно! Ты схватишь ужасную простуду и можешь умереть!
Он опустил раму и повернулся к ней. «Можешь умереть!» – эхом повторил он. Ему хотелось добавить: «Да я уже умер! Я
И внезапно его как молнией пронзило дикое предположение. Что, если б умерла она! Оказалась при смерти, а вскоре умерла – и он был бы свободен! Стоя здесь, в этой теплой знакомой комнате и глядя на нее, желать ей смерти было так ошеломляюще нелепо и в то же время так увлекательно, так захватывающе, что до него даже не сразу дошла вся чудовищность такого предположения. Он чувствовал лишь, что у него появился шанс, ему дана новая возможность, к которой можно приникнуть исстрадавшейся, больной душой. Да, Мэй могла бы умереть – такое случается, и с молодыми, здоровыми, как она, случается тоже, – она бы умерла, и он внезапно стал бы свободен.
Она подняла взгляд, и по ее вытаращенным глазам он понял, что, должно быть, в его взгляде она уловила что-то странное.
– Ньюленд? Ты не болен?
Он мотнул головой и вернулся к креслу. Она склонилась над пяльцами, и мимоходом он коснулся ее волос.
– Бедная Мэй! – сказал он.
– Бедная? Почему бедная? – откликнулась она, засмеявшись, словно через силу.
– Потому что стоит мне открыть окно, как ты уже волнуешься, – подхватил он, тоже со смехом.
Секунду она молчала, а потом сказала – очень тихо, низко склонившись над работой:
– Я не буду волноваться, лишь бы тебе было хорошо.
– Ах, милая! А мне не будет хорошо, если я не смогу открывать окна!
– В
Прошло шесть или семь дней. Арчер не имел никаких сведений о мадам Оленска и понял, что в его присутствии в семье о ней не упоминают. Увидеться с ней он не пытался, да и пытаться, пока она находилась у одра старой Кэтрин, было почти невозможно. Пребывая в такой неопределенности, он сознательно позволял себе время от времени погрузиться глубже поверхностных повседневных мыслей, туда, где таилось решение, явившееся ему однажды, когда, открыв окно библиотеки, он высунул голову наружу, в холодную темноту. Сила и непреложность этого решения легко позволяла ждать, не показывая вида.
А затем в один прекрасный день Мэй сказала, что миссис Мэнсон Мингот хочет его видеть. Ничего удивительного в этой просьбе не было – старая дама неуклонно шла на поправку, а она и раньше никогда не делала секрета из того, что Арчера предпочитает другим своим внучатым зятьям. Мэй передала ему эту просьбу с видимым удовольствием: она гордилась тем, что старая Кэтрин ценит ее мужа.
После секундной заминки Арчер посчитал себя обязанным сказать:
– Хорошо. Мы поедем сегодня?
Мэй просияла, но тут же ответила:
– О, лучше поезжай один. Бабушку утомляет все время видеть одни и те же лица.
Позвонив в дверной звонок миссис Мингот, Арчер чувствовал, как колотится сердце. Прийти одному ему хотелось больше всего на свете, потому что он был уверен, что такой визит даст ему возможность короткого разговора с графиней один на один. Он принял решение ждать, пока шанс представится сам собой, и вот он, шанс: Арчер здесь, стоит на пороге. За дверью, в комнате с желтыми дамасковыми шторами рядом с холлом она, конечно, ждет его, еще мгновение – и он ее увидит и сможет поговорить с ней, прежде чем она отведет его к больной.
Он лишь хотел задать ей вопрос, после которого будет знать, что делать. Он желал просто спросить ее о дате ее возвращения в Вашингтон, ответить на такой вопрос она вряд ли откажется.
Но в желтой гостиной он застал лишь поджидавшую там мулатку-горничную. Сверкая белыми, как клавиши рояля, зубами, она толкнула раздвижные двери и подвела его к старой Кэтрин.
Старуха сидела в своем непомерном, похожем на трон кресле возле постели. Рядом стояла красного дерева тумбочка, а на ней – лампа из литой бронзы с гравировкой и с зеленым бумажным абажуром. Ни книги, ни газеты под ее рукой не было, как не было и никакого дамского рукоделия: единственное, чем всегда развлекалась миссис Мингот, были разговоры, а притворяться, что она интересуется чем-то еще, она считала ниже своего достоинства.