Эдит Уортон – Эпоха невинности. Итан Фром (страница 28)

Мадам Оленска в приступе раздражения сказала Арчеру, что они с ним разговаривают на разных языках, и молодой человек знал, что в каком-то смысле она права. Бофорт же понимал все тонкости ее речи и свободно владел ее языком: его взгляды на жизнь, стиль, все его суждения были всего лишь более грубым отражением взглядов, стиля и суждений графа Оленски, который тот так ясно выразил в своем письме. Это могло бы уронить Бофорта во мнении жены графа, но Арчер был слишком умен, чтобы посчитать, будто молодая женщина типа Эллен Оленска инстинктивно будет сторониться всего, что напоминает ей ее прошлую жизнь. Она может воображать, что полностью отвергла прошлое, но все то, что ранее чаровало ее, станет чаровать и впредь, пусть и против ее воли.

К такому болезненному, но объективному выводу пришел наш молодой человек, рассматривая историю Бофорта и его жертвы. Однако он испытывал сильное желание раскрыть глаза мадам Оленска на Бофорта, и порою ему казалось, что именно этого она и ждет.

В тот же вечер он распаковал посылку с книгами из Лондона. В коробке было то, чего он так долго и нетерпеливо ждал: новый том Герберта Спенсера [39], очередные рассказы плодовитого и блистательного Альфонса Доде и роман с названием «Мидлмарч» [40], о котором шла оживленная журналистская дискуссия. Отклонив три приглашения на обед, он засел за чтение, думая насладиться этим сполна, но, перелистывая страницы с наслаждением истинного книголюба, он не понимал, что читает, и бросал одну книгу за другой – внезапно ему попался маленький стихотворный томик, который он заказал, привлеченный названием «Дом жизни». Он взял его и погрузился в атмосферу, совершенно незнакомую прежде – на него пахнуло таким теплом, такой духовной насыщенностью и вместе с тем трепетной нежностью, что самые простые человеческие страсти осветились для него вдруг новым светом и засверкали по-новому. Почти всю ночь он как зачарованный не мог оторваться от этих колдовских страниц, а перед глазами то и дело возникал женский образ с чертами Эллен Оленска, но, проснувшись наутро, он взглянул на темно-кирпичные дома напротив, вспомнил о своем столе в конторе мистера Леттерблера и о фамильной скамье в церкви Милосердия Господнего, и час, проведенный в парке Скитерклиффа, отодвинулся куда-то в дальнюю даль, став бледной тенью за гранью возможного, подобием образов, так увлекших его ночью.

– Господи, какой же ты бледный, Ньюленд! – заметила Джейни за утренним кофе, а мать подхватила:

– Ньюленд, дорогой, я заметила, что в последнее время ты что-то кашляешь. Надеюсь, ты станешь следить за собой и не будешь работать до изнеможения.

Обе дамы были уверены, что старшие партнеры фирмы железным деспотизмом своим подрывают здоровье Ньюленда, сверх меры нагружая его работой, в чем Ньюленд предпочитал их не разубеждать.

Следующие два-три дня влачились с тяжкой медлительностью. Обычная рутина оставляла во рту горький вкус пепла, и временами он чувствовал, будто будущее его рухнуло и погребло его заживо под своими обломками. Ни о графине Оленска, ни о маленьком и таком подходящем ей домике он больше не слышал, а когда встречал Бофорта в клубе, они обменивались с ним лишь кивком через столы для виста. Так было, пока на четвертый день, вернувшись домой к вечеру, он обнаружил записку: «Зайдите завтра утром попозже. Я буду вам объяснить. Эллен». Больше в записке ничего не было.

Молодой человек, отправляясь обедать вне дома, сунул записку в карман, улыбнувшись неправильному английскому записки. После обеда он был в театре, и лишь вернувшись домой после полуночи, он вытащил записку мадам Оленска и не спеша прочел ее несколько раз. Отвечать на нее можно было по-разному, и он обдумал каждый из способов, взволнованно принимая и отвергая одно решение за другим, и так час за часом, забыв о сне. А утром решение было наконец принято: побросав в дорожную сумку какие-то вещи, он поспешил на пароход, отправлявшийся в этот день в Сент-Огастин.

Глава 16

Когда Арчер шел по засыпанной песком главной улице Сент-Огастина к дому, который ему указали как дом мистера Уэлланда, и когда он увидел стоявшую под магнолией Мэй Уэлланд, чьи волосы освещало солнце, он даже удивился, почему он медлил и так долго не приезжал.

Здесь была истина, здесь была реальная жизнь, жизнь, отданная и принадлежавшая ему, а он, так презиравший произвольно наложенные ограничения, боялся оторваться от стола в конторе, боялся, что посмотрят косо на его несвоевременную отлучку!

Увидев его, она воскликнула: «Ньюленд! Что-нибудь случилось?», а он вдруг подумал, что было б больше по-женски, если б она, едва взглянув на него, в его глазах прочитала, почему он приехал. Но когда он ответил: «Да, случилось. Я понял, что должен тебя увидеть», и она залилась счастливым румянцем, холодок первой ее удивленной реакции растворился, и он понял, с какой легкостью он будет прощен и как быстро слабое неудовольствие мистера Леттерблера забудется, потонув в улыбках снисходительной родни.

Даже в столь ранний час на улице нельзя было позволить себе ничего сверх формальных приветствий, Арчер же мечтал остаться с Мэй наедине и излить на нее всю нежность и все свое нетерпение. До позднего завтрака Уэлландов оставался еще час, и вместо того, чтоб пригласить его в дом, Мэй предложила прогуляться в старый апельсиновый сад за городом. Она недавно побывала там, занимаясь греблей на реке, и солнце поймало ее в свои сети и покрыло загаром, и сейчас развевающиеся на ветру волосы на фоне темного загара ее щек серебрились, а глаза казались еще веселей и были почти бесцветными в юной своей прозрачности. Идя размашистым спортивным шагом бок о бок с Арчером, она сохраняла невозмутимое спокойствие мраморной статуи атлета.

Натянутым нервам Арчера ее вид нес спокойствие, утихомиривал, как это делали и синева неба, и ленивое течение реки. Они сели под сенью апельсиновых деревьев, и он обнял ее и поцеловал. Поцелуй был как глоток холодной воды на жарком солнце, но его порыв, возможно, оказался более пылким, чем он рассчитывал, потому что она покраснела и отстранилась, словно в испуге.

– Что такое? – с улыбкой спросил он, а она, взглянув на него удивленно, ответила:

– Ничего.

Обоих охватило легкое смущение, и она отняла у него свою руку. Впервые он поцеловал ее в губы, если не считать его беглой ласки в зимнем саду Бофорта, и он понял, что она встревожена, что поцелуй этот нарушил ее детское спокойное самообладание.

– Расскажи мне, что ты здесь делаешь целыми днями, – сказал он. Откинувшись на спинку скамьи, он скрестил руки под головой и надвинул шляпу на лоб, чтобы не так слепило глаза. Дать ей говорить о привычных, незатейливых вещах было самым простым способом отдаться течению собственных мыслей, и он сидел, слушая ее рассказ о каждодневном ее времяпрепровождении, состоявшем из купаний, катания на лодке, верховой езды, а изредка и танцев, устраивавшихся в местной гостинице, когда приходили военные корабли. В гостинице она встретила несколько очень милых людей из Филадельфии и Балтимора, и там на три недели остановилась чета Селфридж Мерри, потому что Кейт Мерри лечится здесь от бронхита. Они хотели оборудовать здесь площадку для игры в лаун-теннис, но выяснилось, что ракетки есть только у Кейт и Мэй, а кроме них никто даже и не слыхивал про такую игру.

Все это так заполняло ее дни, что у нее не оставалось даже времени почитать книжку в веленевом переплете, которую Арчер подарил ей неделей раньше. (Это были «Сонеты с португальского»), однако она попыталась выучить наизусть «Как летят хорошие новости из Гента в Экс», потому что это стихотворение он прочел ей когда-то одним из первых. И подумать только, что Кейт Мерри даже имени Роберта Браунинга не слыхала.

Внезапно она встрепенулась, воскликнув, что они опаздывают на завтрак, и они поспешили к ветхому дому-развалюхе с вросшим в землю крыльцом и неподстриженной живой изгородью из свинчатки и розовой герани, дому, который Уэлланды снимали на зиму. Не мыслившему себя вне домашнего уюта мистеру Уэлланду претила сама мысль о неудобствах грязного южного отеля, и потому за очень дорогую цену и с риском встретить трудности почти непреодолимые миссис Уэлланд из года в год должна была организовывать штат прислуги, набранной частью из недовольных нью-йоркских слуг, а частью из местных чернокожих.

«Доктора считают, что для мужа крайне важно ощущать себя дома, иначе он будет так несчастен, что даже климат ему не поможет», объясняла она каждую зиму сочувствующим филадельфийцам и балтиморцам; и теперь мистер Уэлланд, сияя улыбкой через стол, волшебным образом ломившийся от деликатесов, говорил Арчеру:

– Видите сами, дорогой мой друг, у нас тут все по-походному. Я постоянно твержу жене и Мэй, что задача моя – научить их жить простой жизнью.

Мистер и миссис Уэлланд не меньше своей дочери удивились неожиданному приезду Арчера, но его осенила счастливая мысль объяснить это первыми признаками ужасной простуды, что в глазах мистера Уэлланда являлось самой уважительной причиной, полностью искупавшей пренебрежение служебным долгом.

– Надо быть крайне внимательным к своему здоровью, особенно под конец зимы, – сказал он, громоздя на тарелку горку соломенного цвета оладий и щедро поливая их золотистым сиропом. – Если бы мне в ваши годы быть поосмотрительнее, Мэй бы сейчас танцевала на балах в Собраниях, вместо того чтобы коротать зимы в глуши с больным стариком!