Эдит Несбит – История с амулетом (страница 2)

– Я не хочу играть в совет, – проворчала Джейн.

Антея очень постаралась не рассердиться, и ей это удалось.

– Послушайте, – сказала она, – не думайте, что я хочу читать нотации или вредничать, я просто хочу, как говорит отец, прояснить ситуацию. Согласны?

– Валяй, – без энтузиазма разрешил Сирил.

– Так вот. Мы все знаем, что остаемся здесь потому, что нянечка не может бросить дом из-за бедного ученого джентльмена с верхнего этажа. А отец не мог доверить нас чужим людям, к тому же у него ушла куча денег на то, чтобы мама уехала поправлять здоровье на Мадейру.

Джейн жалобно всхлипнула.

– Да-да, – поспешно продолжала Антея, – но давайте не будем думать о том, как все ужасно. Я вот о чем – мы не можем развлекаться там, где это дорого стоит, но надо же чем-то заняться. А я знаю, что в Лондоне есть много мест, куда можно сходить бесплатно. Так почему бы туда не сходить? Мы все уже большие, и с нами нет Ягненка…

Джейн шмыгнула носом громче.

– Я имею в виду, что никто не может запретить нам пойти куда-то по той причине, что малышу туда нельзя, Джейн, дорогая. И вот что я подумала: надо убедить няню, что мы уже большие. Пусть она позволит нам гулять самим, иначе у нас вообще не будет каникул. И я голосую за то, чтобы мы осмотрели все, что тут есть, а для начала давайте попросим няню дать нам немного хлеба и отправимся в парк Сент-Джеймс. Я знаю, там есть утки, которых можно покормить. Только сперва надо уговорить нянечку отпустить нас одних.

– Да здравствует свобода! – воскликнул Роберт. – Но она все равно нас не отпустит.

– Нет, отпустит, – неожиданно сказала Джейн. – Я подумала о том же, о чем говорит Джейн, и сегодня утром спросила отца. Так вот, папа согласился, что мы можем гулять одни. Больше того – он сказал об этом старой няне. Только он велел всегда предупреждать, куда мы хотим отправиться, и тогда няня нам разрешит.

– Троекратное «ура» предусмотрительной Джейн! – воскликнул Сирил, наконец выходя из состояния беспросветного отчаяния. – А теперь отправимся в путь.

Так они и сделали. Старая няня умоляла детей быть осторожнее на перекрестках, а на самых опасных улицах просить постовых перевести их на другую сторону. Но дети привыкли к перекресткам, потому что жили в Кэмден-Тауне на улице Кентиш-Таун-роуд, где в любое время дня и ночи трамваи носятся взад-вперед как сумасшедшие и дают мало шансов под них не попасть.

Братья и сестры пообещали вернуться домой засветло, но на дворе стоял июль, поэтому темнеть должно было очень поздно, когда уже давно пора ложиться спать.

Компания направилась к парку Сент-Джеймс, набив карманы ломтиками хлеба и корками от тостов, чтобы покормить уток. Да, они отправились в парк, но и не добрались туда. Дело в том, что между Фицрой-стрит и Сент-Джеймсским парком находится великое множество улиц, и если вы пойдете в нужную сторону, вам попадется по пути множество магазинов, у витрин которых просто нельзя не остановиться. И дети останавливались много раз, чтобы поглазеть на золотые кружева, бусы, картины, ювелирные украшения, платья, шляпки, устриц и омаров. Теперь мир казался им не таким безнадежно мрачным, каким казался в лучшей гостиной дома № 300 по Фицрой-стрит.

Стоит упомянуть, что девочки проголосовали за то, чтобы сегодня капитаном был Роберт, решив, что это его подбодрит. Роберт тоже так думал, а Сирил не стал возражать, чтобы его не заподозрили в низменной зависти. И вскоре по какой-то чудесной случайности Роберт свернул в очень любопытный квартал, где находились самые интересные в мире магазины – те, что торгуют животными. В одном магазине витрина была полностью заставлена клетками с красивыми птицами, и дети восторгались ими до тех пор, пока не вспомнили, как они сами когда-то мечтали о крыльях и получили их… А вспомнив об этом, почувствовали, как должно тосковать крылатое существо, если его запирают в клетке и не дают летать.

– Наверное, просто ужасно быть птицей в клетке, – сказал Сирил. – Пошли отсюда!

Они зашагали дальше, и Сирил на ходу пытался разработать план, как уехать золотоискателем на Клондайк, разбогатеть, скупить всех в мире птиц, заточенных в клетки, и выпустить их на волю.

Потом дети заглянули в магазин, торгующий кошками, но кошки тоже сидели в клетках, и дети стали мечтать о том, чтобы кто-нибудь купил их и посадил на коврики у камина – ведь именно на таких ковриках кошкам самое место. Магазин, торгующий собаками, тоже оказался унылым заведением, потому что все собаки сидели или на привязи или в клетке, и все псы от мала до велика смотрели на четверых детей грустными тоскующими глазами и умоляюще виляли хвостами, словно пытаясь сказать: «Купите меня! Купите меня! Купите меня! Позвольте мне с вами погулять… О, пожалуйста, купите меня и моих бедных братьев тоже! Ну же! Ну же! Ну же!» Эти просьбы слышались так отчетливо, когда псы лаяли и скулили, как будто они говорили на человеческом языке – все, кроме одного большого ирландского терьера. Тот зарычал, когда Джейн его погладила.

Косясь на детей, терьер словно говорил: «Р-р! Вы меня не купите. Никто и никогда меня не купит, я умру на цепи и вряд ли меня волнует, когда именно я умру!»

Не знаю, услышали бы дети в его рычании эти слова, если бы однажды им не довелось побывать в осажденном замке. Но после случая с замком они знали, как отвратительно сидеть взаперти, когда хочется вырваться на свободу.

Конечно, они не могли купить даже одного песика. На всякий случай они спросили, сколько стоит самый маленький, и оказалось, что целых шестьдесят пять фунтов! Вообще-то песик был японским той-спаниелем, а ведь собачка такой породы некогда позировала для портрета вместе с королевой в ту пору, когда та была всего лишь принцессой Уэльской. Но дети решили, что если уж самый маленький пес стоит такую кучу денег, то за большого вообще запросят несколько тысяч, и пошли дальше.

Больше они не заходили туда, где продавали кошек, собак и птиц; миновав подобные заведения, дети в конце концов добрались до магазина, торгующего только теми животными, которым явно было все равно, в заточении они или нет, – такими, как золотые рыбки, белые мыши, морские анемоны и другая аквариумная живность. Еще там продавались ящерицы, жабы, ежи, черепахи, декоративные кролики и морские свинки. Клеток было так много, что некоторые стояли на улице перед магазином, и дети застряли возле них надолго, скармливая морским свинкам кусочки хлеба через прутья и размышляя, можно ли будет держать песочного цвета вислоухого кролика в доме на Фицрой-стрит.

– Не думаю, что наша няня станет сильно возражать, – сказала Джейн. – Кролики иногда бывают такими ручными. Я думаю, он научится узнавать нянюшку по голосу и будет скакать за ней по пятам.

– Она бы спотыкалась о него по двадцать раз на дню, – возразил Сирил. – А вот змея…

– Здесь не продают змей, – поспешно перебил Роберт. – Кроме того, мне почему-то никогда не нравились змеи… Интересно, почему?

– Червяки тоже противные, – сказала Антея. – И угри, и слизни… Наверное, потому, что людям не нравятся существа, у которых нет ног.

– Папа говорит, что у змей есть ноги, только они спрятаны внутри, – сообщил Роберт.

– Да, а еще он говорит, что внутри нас спрятаны хвосты, только что с них толку? – сказала Антея. – Все равно терпеть не могу существ, у которых нет ног.

– Хуже, когда ног слишком много, – содрогнулась Джейн. – Как вспомню сороконожек!

Дети стояли на тротуаре, слегка мешая прохожим, разговаривали и одну за другой осматривали клетки, стоящие пирамидой. Опершись локтем на крышу клетки, которая казалась пустой, Сирил попытался разбудить свернувшегося клубочком ежа, как вдруг под локтем мальчика кто-то негромко, но четко, без писка или подвывания, сказал на чистом английском языке:

– Купи меня, пожалуйста, купи!

Сирил вздрогнул, как будто его ущипнули, и отскочил от клетки.

– Вернись, прошу тебя, вернись! – произнес голос чуть громче, но все еще не очень громко. – Наклонись и притворись, что завязываешь шнурок ботинка… Вижу, он у тебя, как обычно, развязан.

Сирил машинально послушался, опустился на одно колено на сухом, горячем, пыльном тротуаре, вгляделся в темноту клетки и оказался лицом к лицу с псаммиадом!

Псаммиад сильно похудел после их последней встречи, стал пыльным и грязным, а его мех был неопрятным и взъерошенным. Песчаный эльф съежился в жалкий комочек и так сильно втянул свои улиточьи глаза, что их почти не стало видно.

– Послушай, – продолжал псаммиад (его голос звучал так, будто он вот-вот расплачется), – вряд ли владелец этой лавки запросит за меня высокую цену. Я укусил его, и не один раз, и вообще старался выглядеть самым заурядным животным. Мои прекрасные глаза ни разу не удостоили его взглядом. Передай остальным, что я здесь, но вели им разглядывать всяких низких, обычных тварей, пока я с тобой разговариваю. Существо внутри не должно думать, что ты во мне заинтересован, иначе оно заломит за меня цену, которая будет вам не по карману. Помнится, прошлым летом, в старые добрые времена, у вас не водилось много денег. Да уж, никогда не думал, что буду так рад тебя видеть, никогда!

Псаммиад шмыгнул носом и выдвинул длинные стебельки своих улиточьих глаз, чтобы слезинка упала как можно дальше от шерсти.