Эдит Эгер – Балерина из Аушвица (страница 22)

Вот теперь я чувствую свою руку. Я знаю, что она моя, потому что солдат касается ее. Я открываю глаза. Вижу, как его широкая темная рука обхватывает мои пальцы. Он что-то легонько вдавливает в мою ладонь. Шарики. Разноцветные шарики драже. Красные, коричневые, зеленые, желтые.

«Еда», – говорит он. Смотрит мне в глаза. Такой темной кожи, как у него, я еще не видала. У него мясистые губы и карие, почти черные глаза. Он помогает мне донести руку до рта. Помогает ссыпать на пересохший язык яркие шарики. Во рту собирается слюна, на языке появляется вкус чего-то сладкого. Вкус шоколада. Я даже вспоминаю это слово. «Пусть у вас в кармане всегда лежит кусочек чего-то сладкого», – говорил папа. И вот она, эта сладость.

А как же Магда? Они ее нашли? Я позабыла слова, и у меня нет голоса. Я не способна выдавить из себя даже «спасибо». Звуки никак не складываются в имя моей сестры. Я едва смогла проглотить маленькие конфеты, что дал мне американец, и почти не в состоянии думать о чем-то, кроме желания получить еще еды. Или глоток воды. Солдат сосредоточенно старается вытащить меня из груды тел. Ему приходится отпихивать от меня неживых. Дряблые лица, обмякшие конечности. Обтянутые кожей скелеты, но тяжелые. Солдат морщится от напряжения, поднимая их. По его лицу стекает пот. От невыносимого смрада он закашливается. Поправляет закрывающую нос и рот ветошь. Кто знает, сколько времени они мертвы, эти люди? Может быть, всего пара вздохов отделяет их от меня. Я не знаю, как выразить свою благодарность ему. Только всей кожей ощущаю, как она щекотно прорывается сквозь поры.

Потом он берет меня на руки, выносит из барака и укладывает на землю – чуть в стороне от мертвецов. Я лежу на спине и вижу, что между кронами сосен просвечивает синее небо. Лицо обдувает влажный ветерок. Трава подо мной, затоптанная в грязь, отдает сыростью. Я отпускаю свой разум на волю, позволяю ему погрузиться в ощущения. Мне представляются мамины длинные собранные на затылке волосы, папины аккуратно подкрученные усы и цилиндр. Все, что я чувствую и когда-либо чувствовала в жизни, проистекает от них, от их союза, который меня породил. Они укачивали меня на руках. Они дали мне жизнь. Я вспоминаю рассказ Магды о том, как я родилась. «Ты помогла мне, – повторяла мама, обращаясь к своей матери. – Ты помогла мне».

Сейчас Магда лежит на траве рядом со мной. Она все еще сжимает в руках свою банку сардин. Мы пережили последний отбор, последнюю селекцию. Мы живы. Мы вместе. Мы свободны.

Глава 11. Мой освободитель, мой обидчик

Когда я изредка позволяла себе мечтать об этом моменте – что я освободилась из лагеря, что война закончилась, – мне представлялось, что счастье безмерно, что меня переполняет радость. Представлялось, как я ору во все горло: «Я СВОБОДНА! Я СВОБОДНА!» Но долгожданный момент наступил, а орать я не могу. У меня нет голоса. Мы, освобожденные узники, безмолвной рекой вытекаем из могильной утробы Гунскирхена и тягучим потоком движемся к близлежащему городку. Меня везут на самодельной тележке. Поскрипывают колеса. Я с трудом балансирую на грани сознания. Обретенная свобода не приносит ни радости, ни облегчения. Свобода – медлительный выход из мрака. Пустые, застывшие лица. Свобода – это когда жизнь еле теплится и тебя все время клонит в сон. Это опасность переесть, дорвавшись до пищи после долгого голода. Опасность объесться чего-то смертельно вредного для истощенного организма. Свобода – это язвы, вши, тиф, вздутые животы, отрешенные взгляды.

Мое затуманенное сознание отмечает, что Магда идет рядом с моей тележкой. Отмечает пронизывающую боль во всем теле, когда тележку встряхивает на кочках. Больше года я запрещала себе роскошь прислушиваться к своим недугам. Только одно поглощало меня, занимало все мысли и чувства – поспевать за остальными, хоть на шаг опережать их, добывать хоть немного пищи там и тут, передвигаться в нужном темпе, не останавливаться, поддерживать в себе жизнь, не позволять себе плестись в хвосте. Теперь, когда угроза миновала, боль внутри и страдания вокруг затягивают мое сознание в галлюцинации. Я смотрю немое кино. Марш скелетов. Большинство из нас слишком истощены и искалечены, чтобы самостоятельно двигаться. Нас везут на тележках. Мы тяжело опираемся на палки. Наши лагерные робы изорваны в клочья и едва прикрывают тело. А кожа едва прикрывает кости. Мы – живые пособия по анатомии. Локти, колени, щиколотки, скулы, костяшки пальцев, ребра выпирают наружу, как неудобные вопросы. Во что мы превратились? Наши кости непристойно выставлены напоказ, наши глаза – провалы, пустые, темные, безжизненные. Наши лица безучастны. Ногти почернели. Мы сплошная ходячая рана. Медленное шествие восставших мертвецов. При ходьбе нас шатает из стороны в сторону. Тележки грохочут по булыжникам мостовой. Шеренга за шеренгой мы заполоняем площадь австрийского городка Вельса. Его жители глазеют на нас из окон. Что и говорить, зрелище мы представляем чудовищное. Ни один из нас не издает ни звука. Наше безмолвие удушливой пеленой висит над площадью. Прохожие разбегаются по домам. Дети закрывают глаза руками. Кажется, мы выжили в аду только для того, чтобы теперь наводить адский ужас на других.

Скорее бы получить еду и питье. Но нельзя есть и пить слишком много и слишком быстро. От пищи тоже бывает передозировка. От переедания можно умереть. Некоторые не в силах сдержаться. Помимо веса, мы потеряли и выдержку. Мы так долго голодали, что и есть, и не есть для нас одинаково опасно. На мое счастье, силы, нужные для пережевывания пищи, возвращаются ко мне не сразу. И счастье, что у американских солдат не нашлось при себе другого съестного для изголодавшихся заключенных, кроме тех разноцветных сладких шариков – как мы теперь знаем, они называются M&M’s.

Никто в городе не желает нас приютить. Со смерти Гитлера не прошло и недели. Официально Германия пока не капитулировала. По всей Европе разгул насилия идет на спад, но военное время продолжается. Еды и надежды по-прежнему мало. И то и другое в большом дефиците. Мы, выжившие узники, бывшие заключенные, для кого-то так и остаемся противниками. Дармоедами. Вредителями. К тому же с концом войны антисемитизм не заканчивается. Американцы приводят нас с Магдой в дом одной немецкой семьи. Здесь мать, отец, бабушка и трое детей. У них мы останемся до тех пор, пока не окрепнем достаточно, чтобы вернуться на родину. «Берегите себя», – на ломаном немецком говорят нам американцы. Мир еще не заключен. Мало ли что может случиться.

Хозяева дома перетаскивают все ценное имущество в спальню, и отец семейства демонстративно запирает дверь на замок. Дети по очереди глазеют на нас и убегают, чтобы спрятаться за маминой юбкой. Наш с Магдой вид вызывает у них и зачарованное любопытство, и страх. К отношению эсэсовцев я уже привыкла – к их равнодушной выдрессированной жестокости, к их неуместной извращенной веселости, когда они упивались своей властью над узниками. Привыкла к их манере возвышать себя, раздуваться от важности, кичиться тем, что они служат «великой цели» и могут делать с нами что пожелают. Выражение, с каким смотрят на нас дети, ранит куда больнее. Мы с Магдой своим видом поганим их невинные души. Так они и глядят на нас: мы для них скверна, грязь и мерзость. Их потрясенно распахнутые глаза для меня хуже ненависти.

Американцы ведут нас в комнату, где мы будем жить. Это детская. Мы – сироты войны. Они укладывают меня в деревянную кроватку. Я так усохла, что помещаюсь в ней: веса во мне и тридцати двух кило не наберется. Я слишком слаба, чтобы самостоятельно ходить. Я как младенец. Мой рассудок почти не способен складывать слова в предложения. Я мыслю лишь категориями боли и нужды. Захочу, чтобы меня взяли на ручки, – заплачу, хотя здесь некому брать меня на руки. Магда сворачивается калачиком на соседней кроватке.

Меня будит шум за дверью. Даже здесь нет покоя. Страх ни на миг не отступает. Меня пугает то, что со мной уже случилось. Пугает то, что еще может случиться. Эти звуки в темноте воскрешают в памяти образ мамы, когда она прятала в карман пальто «чепчик» Клары, образ отца, когда он бросал прощальный взгляд на нашу развороченную квартиру. Прошлое снова стоит перед глазами, и в нем я снова лишаюсь отчего дома и родителей. Я смотрю на деревянные перекладины кровати, стараясь вернуть себе сон или хотя бы спокойствие.

Но шум не утихает. Настойчивый. Кто-то колотит в дверь кулаками и ногами. Она распахивается. Пошатываясь, ко мне вваливаются два американских солдата. Они едва держатся на ногах, натыкаются друг на друга и на этажерку. В темноту комнаты просачивается свет из коридора. Один из них показывает на меня и гогочет, хватаясь за ширинку. Магды рядом нет. Где она, я не знаю. Услышит ли мои крики о помощи? Или она и сама где-то прячется, тоже объятая страхом? У меня в голове звучит мамин голос. «Не смейте расставаться с девственностью, пока не выйдете замуж», – наставляла она нас еще в те времена, когда я понятия не имела, что такое девственность. Но мне и не нужно было. Я и так понимала, что нельзя. Нельзя себя порочить. Нельзя разочаровывать маму. Сейчас, если меня грубо схватить, это не просто меня опорочит. Это меня убьет. Слишком я хрупкая. Но не смерть страшит меня и не очередная боль, которую мне причинят. Больше всего я боюсь потерять мамино уважение.