Эдит Эгер – Балерина из Аушвица (страница 23)

Солдат отталкивает своего товарища к двери – покараулить. А сам приближается ко мне, нелепо сюсюкая грубым, осипшим голосом. От него разит потом и перегаром, как от прокисшего тряпья. Я не должна подпускать его к себе. Под рукой нет ничего, чем я могла бы в него швырнуть. Мне даже не сесть. Я пробую кричать, но мой голос срывается. Солдат у двери гогочет. Но тут же обрывает смех и что-то резко выговаривает товарищу. Я не понимаю его английского, но речь явно идет о ребенке. Первый уже у моей кроватки и перегибается через хлипкое перильце. Его рука шарит где-то в районе пояса. Сейчас он попользуется мной. Растопчет, уничтожит. Он вытаскивает пистолет. Бешено размахивает им, словно сигнальным фонарем. Я уже жду, что его руки схватят меня. Но нет, он внезапно отступает. Идет к двери, где стоит его товарищ. Дверь захлопывается. Я остаюсь одна в темноте.

Заснуть уже не получится. Я уверена, что солдат вернется. Но где же Магда? Или она попалась в лапы какому-то еще американскому солдату? Она страшно исхудала, но физически выглядит куда лучше меня, и ее фигура сохраняет намек на женственность. Чтобы немного успокоиться, я пробую упорядочить все, что знаю о мужчинах во всей палитре их разнообразия: вот Эрик – мягкий, жизнерадостный и верит в лучшее; мой папа – разочарованный, недовольный собой и своим положением, иногда он совсем падает духом, а иногда хорохорится и находит в жизни маленькие радости; доктор Менгеле – сластолюбец, он осмотрителен и умеет держать себя в узде; тот армейский, который застукал меня с ворованной в чужом огороде морковкой, – справедливый, убежденный, что всякий проступок наказуем, но снисходительный и даже добросердечный; американский солдат, вытащивший меня из груды мертвых тел в Гунскирхене, – решительный и храбрый. А теперь этот субъект обнажил для меня новую сторону мужской натуры – темную. Он – освободитель, но готов надругаться, он давит своим присутствием, но внутри у него пустота. Огромный сгусток тьмы, оболочка, и из нее выпотрошено все человеческое. И все же какой-то частью сознания я понимаю, что этот солдат, который едва не изнасиловал меня, который все еще может вернуться и довершить начатое, тоже в тот момент испытал ужас – от зла, что чуть было не сотворил со мной. Наверное, как и я, он чувствовал, что попался в сети ужаса, и пытался изгнать его, вытолкнуть на обочину сознания. Потерявшись во тьме, он сам едва не стал тьмой.

Наутро он приходит снова. Я знаю, что это он, потому что от него все еще несет перегаром и потому что его физиономия накрепко впечаталась в мою память, хотя вчера я видела его в полутьме. Я сжимаюсь в комочек, подтянув коленки и обхватив их руками, и подвываю. Мне не остановиться. Из меня вырывается нечеловеческий звук, монотонный, несмолкаемый, застывший на высокой ноте, словно гудение насекомого. Он опускается на колени перед моей кроваткой. Плачет. И все время повторяет какое-то слово из трех слогов. Что это означает, я не понимаю. Он сует мне холщовый мешок. Но мешок слишком тяжел для моих ослабевших рук. И тогда он сам вытряхивает мне на матрас его содержимое – жестяные банки из его армейского пайка. Он показывает наклейки на банках. Тычет пальцем в красочные картинки и что-то мне втолковывает. Тычет и втолковывает – ни дать ни взять фанатичный метрдотель, нахваливающий клиенту блюда. А я все равно ни слова не понимаю. Но разглядываю наклейки. Он вскрывает одну из банок и кормит меня с ложки. Это ветчина, но с чем-то сладким. С изюмом. Если бы папа в свое время не подкармливал меня втихомолку запретной свининой, я бы не узнала ветчину, – хотя не в традиции венгерской кухни сочетать ее с чем-нибудь сладким. Тем временем я продолжаю открывать рот, а он кормит меня с ложечки. Стоит ли говорить, что я уже простила его. Я измучена голодом, а он помогает мне его утолить.

С тех пор он заглядывает к нам каждый день. Магда уже совсем оправилась и заигрывает с ним, из чего я заключаю, что солдат зачастил к нам, привлеченный ее обществом. Но дни идут, а он почти ее не замечает. Он ходит ко мне. Ему нужна именно я, чтобы загладить вину. Наверное, так он старается искупить свое посягательство. Или хочет доказать себе, что надежду, как и целомудрие, все еще можно воскресить в себе самом, во мне, в этом мире. Доказать, что покалеченная девчонка снова научится ходить. Он достает меня из кровати, ставит на пол и, держа за руки, шажок за шажком ведет по комнате. Когда я пытаюсь сдвинуться с места, верхняя часть спины взрывается жгучей, точно от горящих угольев, болью. Я сосредоточиваюсь на том, чтобы переносить свой невеликий вес с одной ноги на другую, стараюсь уловить этот момент. Я держусь за его пальцы. Я представляю себе, что он мой отец – папа, который мечтал о сыне, а получил меня, но который все равно меня любил. «Ты будешь самой нарядной барышней во всем Кошице», – повторял он. При воспоминаниях о нем жгучий жар в спине утихает и поднимается выше, разливаясь теплом в груди. То боль, а то любовь. Малыши хорошо знают два эти оттенка на палитре красок мира. Вот и я заново познаю их.

Магда физически окрепла быстрее меня и теперь старается привести наши жизни в порядок. В один из дней, когда приютившее нас семейство куда-то укатило, она шарит в их платяных шкафах, пока не находит нам нормальную одежду. И еще Магда рассылает письма родственникам – Кларе и маминому брату в Будапешт, маминой сестре в Мишкольц: надо выяснить, кто из них остался в живых, что с ними и где нам обосноваться, когда придет время покинуть Вельс. Я все еще в скверной форме, не могу вспомнить, как пишется мое имя. Что уж говорить об адресах. Даже простенькое предложение «Вы еще там?» и то мне не дается.

Однажды наш американец приносит бумагу и карандаши. Мы начинаем заново учиться писать. Он выводит прописную А. И рядом строчную а. Прописную B. Строчную b. Передает мне карандаш и кивает. Сумею ли я написать хоть одну букву? Он хочет, чтобы я попробовала. Он хочет понять, все ли я позабыла или помню хоть что-нибудь. Оказывается, я могу написать большую букву С и маленькую с тоже. И еще D и d. Я помню! Он хвалит меня и просит продолжать. Подбадривает. Я пишу E и e. F и f. Но дальше дело не идет. Я знаю, что за F следует G, но как ее изобразить, как вывести на бумаге? Понятия не имею.

В другой день он приносит радио и включает музыку, задорнее и веселее которой я еще не слыхала. Она жизнерадостная, энергичная. Она заводит. Вступают духовые. Их звуки так и манят двигаться, танцевать. Их переливы не просто искушают – они проникают глубоко в душу, призывают к танцу, и их зову невозможно сопротивляться. Солдат привел с собой товарищей, и сейчас они показывают нам с Магдой, как двигаться под эти зажигательные ритмы – джиттербаг, буги-вуги. Они разбиваются на пары, как в танцклассе, и танцуют. Тут для меня все в новинку, даже движения их рук – почти балетные, но только расслабленные, пластичные. Непринужденные, но не расхлябанные. Как они умудряются так заряжаться энергией и при этом так гибко двигаться?! Как им удается так чутко отзываться на музыку?! Их тела мгновенно откликаются на смены ритма и темпа. Я тоже так хочу. Хочу, чтобы мои мышцы запомнили эти движения.

Как-то утром Магда идет принять ванну, но вскоре влетает в комнату и вся трясется. С мокрыми волосами, полураздетая, она садится на кровать и, закрыв глаза, раскачивается из стороны в сторону. На этой же кровати сплю и я: немного поправилась и уже не умещаюсь в прежней. Заметила ли Магда, что я проснулась?

С нашего освобождения прошло уже больше месяца. И почти все это время мы с Магдой проводили затворницами в комнате, раньше служившей детской. Мы восстановили физические силы. Мы вернули себе способность разговаривать и писать, мы даже пытаемся танцевать. Мы можем говорить о Кларе, мы высказываем вслух свои надежды, что она жива, что она где-то есть и пытается разыскать нас. Но о том, через что мы прошли, мы с сестрой не в состоянии перемолвиться и словом.

Возможно, так мы стараемся окружить себя защитной сферой, в которой нет места пережитым страданиям и боли. В Вельсе мы подвешены в неопределенности, мы где-то вроде чистилища, но, по-видимому, нас уже тянет к новой жизни. Наверное, мы стараемся создать для себя пространство с той реальностью, в которой сможем строить все с чистого листа. Мы не желаем допускать туда образы насилия и потерь. Мы хотим вернуть себе способность ощущать дыхание жизни во всем ее разнообразии, а не одно только дыхание смерти. И потому между нами возник молчаливый уговор не упоминать ничего, что могло бы разрушить защитный кокон, предназначенный для новой жизни.

Сейчас сестра дрожит, и ее явно что-то мучит. Если показать ей, что я не сплю, если спросить, что случилось, если она обнаружит, что я свидетельница ее нервного срыва, ей не придется быть один на один с тем, что так сильно ее потрясло. А если продолжу притворяться спящей, то останусь для нее зеркалом, в котором не будет отражения ее боли. Я могу делать это избирательно. Отражать ее лишь в том душевном настрое, какой она хочет растить в себе, а все противное ей оставлять невидимым.

В итоге надобность в выборе сама собой отпадает. Потому что Магда начинает говорить: «Я все же отомщу, прежде чем покину этот дом». Ее слова звучат торжественным обетом.