Эдит Эгер – Балерина из Аушвица (страница 12)

Люди в мундирах врезаются в толпу. Они ничего не объясняют. Они лишь отрывисто гаркают. Ты сюда. Ты туда. Указывают, кому куда, и толкают нас. Мужчин выстроили в отдельную очередь. Я вижу папу, он машет нам. Наверное, их пошлют вперед, чтобы они выбрали места для своих семей. Я гадаю, где мы сегодня будем ночевать. Гадаю, когда нам удастся поесть. Мы с мамой и Магдой стоим с остальными женщинами и детьми в длинной очереди. Она медленно ползет вперед. Мы все ближе подходим к мужчине, который, словно дирижер, направляет нас к нашим судьбам. Я еще не знаю, что этот человек – доктор Йозеф Менгеле[5], зловещий Ангел Смерти. Пока мы приближаемся к нему, я не могу отвести взгляда от его глаз, таких ледяных и властных. Оказавшись еще ближе, я замечаю мальчишескую щербинку у него между зубами, когда он изображает улыбку. Голосом почти участливым он спрашивает, есть ли среди нас больные, и отправляет налево тех, кто ответил «да».

«Кто старше четырнадцати и моложе сорока, стойте на месте, – говорит другой офицер. – Кто старше сорока, ступайте налево». Пожилые женщины и матери с малышами выстраиваются в отдельную длинную очередь слева от нас.

Мама берет меня под руку. «Застегни пальто, – говорит она. – Выше нос. Держись уверенно».

Мама рано поседела, но лицо у нее гладкое и без единой морщинки, совсем как у меня. Мы с Магдой прижимаемся к ней с обеих сторон. Мои волосы заправлены под шарф.

Мама снова сердито велит мне взять себя в руки. «Ты женщина, а не девчонка», – говорит она. Но я все равно не желаю ее отпускать. Очередь движется. Доктор Менгеле дирижирует, кому куда. Настает наш черед.

«Она тебе мать или сестра?» – спрашивает он. Его палец замер в воздухе. Он готов огласить нашу участь.

Я вцепляюсь в мамину руку. Магда обнимает ее с другой стороны. Мама могла бы сойти за нашу сестру. Но в тот момент я не задумываюсь, что для нее безопаснее. Я вообще не способна думать.

«Мать», – произношу я.

Доктор Менгеле указывает маме влево. Я иду следом за ней. Он хватает меня за плечо. «Ты очень скоро увидишься со своей матерью, – говорит он. – Она только сходит принять душ». Он толкает нас с Магдой вправо.

Направо, налево – мы не знаем, какая разница. «Куда нас теперь? – спрашиваем мы друг друга. – Что с нами будет?» Нас строем ведут в другую часть широко раскинувшегося лагеря. Среди нас только женщины, многие совсем молоденькие. Одни бодрятся, почти беззаботные, радуются свежему воздуху, нежатся под солнечными лучами, ласково согревающими кожу после вездесущей зловонной духоты и темноты тесного вагонного нутра. Другие нервно кусают губы. Мы все охвачены страхом, но к нему примешивается любопытство.

Перед очередными приземистыми строениями нам велят остановиться. Вокруг нас появляются женщины в полосатых платьях. Вскоре мы узнаем, что они заключенные, но состоят в лагерном активе и командуют нами. А пока еще не до конца понимаем, что здесь мы на положении узниц. Солнце сильно греет, и я расстегиваю пальто. Одна молодая женщина в полосатом разглядывает мое голубое шелковое платье. Идет ко мне, склонив набок голову.

«Погляди-ка на нее», – говорит она по-польски. Она пинком сбивает пыль с моих туфель на низком каблуке. Прежде чем я успеваю понять, что происходит, она дотягивается до моих крохотных коралловых сережек в золотой оправе, которые я по венгерскому обычаю ношу с рождения. Резкий рывок, еще один – острая боль жалит мочки ушей. Она засовывает мои сережки себе в карман.

Несмотря на боль, мне отчаянно хочется ей нравиться. Таково мое извечное желание быть принятой в круг своих. Ее презрительная усмешка уязвляет больше, чем рваные раны на мочках. «Зачем вы так? – говорю я. – Я бы и сама отдала вам серьги».

«Я гнила здесь, пока ты была на свободе, в школу ходила, по театрам шаталась», – цедит она.

Интересно, сколько времени она уже здесь. Она худая, но жилистая. Прямая осанка. Она могла быть танцовщицей. Не пойму, почему она так разозлилась из-за того, что я напомнила ей о нормальной жизни. «Когда я увижу маму? – спрашиваю я ее. – Мне сказали, что скоро».

Она обжигает меня холодным, злым взглядом. В ее глазах ни капли сострадания. Одна только ярость. Она указывает на дым, поднимающийся над одной из высоких труб в отдалении. «Вон она горит, твоя мамаша, – бросает она. – Привыкай говорить о ней в прошедшем времени».

Глава 6. Танцующие в аду

Магда не отводит глаз от трубы, торчащей над крышей здания, куда завели маму. «Душа бессмертна», – говорит сестра. Она находит утешительные слова. Но я в состоянии шока. В оцепенении. Я не в силах думать о вещах, которые творятся прямо сейчас, уже сотворены. Мое воображение отказывается рисовать маму, сгорающую в печи. Я еще не могу осознать, что мамы больше нет. И язык у меня не поворачивается спросить почему. Я не способна даже предаться горю. Пока не способна. Мне придется призвать все свои силы, чтобы пережить следующую минуту, сделать следующий вдох. Я выживу, если рядом будет сестра. Я выживу, только прибившись к ней, став с ней неразлучной, став ее тенью.

Нас прогоняют через душевые, объятые тишиной, но все равно отдающие гулким эхом. Нам сбривают волосы. Мы стоим во дворе, обритые и нагие, и ждем, когда нам выдадут лагерную униформу. Вокруг толпятся капо[6] и эсэсовцы, их издевательские насмешки острыми стрелами жалят наши голые, еще мокрые тела. Но больнее насмешек жалят их вперенные в нас взгляды. В них столько отвращения, оно ощущается почти физически и, кажется, способно прожечь мне кожу, поломать ребра. В их ненависти столько превосходства и вместе с тем уничижительного презрения к нам, что мне делается плохо. Когда-то я думала, что Эрик будет первым мужчиной, который увидит мою наготу. Но теперь ему уже не увидеть мое тело не оскверненным их ненавистью. Они уже расчеловечили меня? Смогу ли я когда-либо стать собой прежней? Я никогда не забуду твои глаза. Я никогда не забуду твои руки. Я должна держаться, если не ради себя, то ради Эрика.

Я поворачиваюсь к сестре. Она молчит. Она тоже в ступоре. Пока нас тут хаотично перегоняли с места на место и выстраивали в длинные очереди, она умудрялась не отпускать меня от себя. Солнце заходит, и сестра дрожит от холода. Она сжимает в руках свои отрезанные волосы, тяжелые пряди утраченных локонов. Мы уже много часов стоим голые, а она все не выпускает их из рук, словно они помогают ей не потерять себя, свою человеческую сущность. Она стоит так близко, что мы почти касаемся друг друга, и все же мне не хватает ее. Магда. Самоуверенная, чувственная красавица, которая никогда не лезет за словом в карман. Где она теперь? Кажется, она задается тем же вопросом. Она ищет саму себя в грубо откромсанных клоках своих волос.

Место, куда мы попали, полно противоречий, и они выбивают меня из колеи. Только что мы убедились, что убивают здесь эффективно. Системно. При этом в такой элементарной процедуре, как выдача униформы, всякая система отсутствует, иначе почему мы торчим тут в ожидании чуть ли не весь день. Охранники неумолимы и безжалостны, но, кажется, здесь никто ни за что не отвечает. Пристальные взгляды, которыми они ощупывают наши фигуры, вовсе не говорят о нашей ценности, а всего лишь доказывают, насколько мы здесь забыты и заброшены. Ничто здесь не имеет смысла. Но и эта бессмыслица, как и наше бесконечное ожидание, должно быть, тоже часть общего замысла. Как сохранить незыблемую стойкость духа в месте, где незыблемы одни только заборы, смерть, унижения да клубы черного дыма из труб?

Магда наконец прерывает молчание. «Как я выгляжу? – спрашивает она. – Скажи честно».

Честно? Она похожа на шелудивую собаку. Чужую голую женщину. Конечно, я ни за что не скажу ей такого, но любая ложь принесет ей слишком много боли, и потому мне надо придумать невозможный ответ – правду, которая не ранит ее. Я вспоминаю «По ком звонит колокол», Марию и то, каким очаровательным жестом она приглаживала свои непокорные кудряшки. «Ничего, за полгода отрастут», – сказала она Роберто. Я вглядываюсь в отчаянную синеву глаз сестры и понимаю, что спросить сейчас: «Как я выгляжу?» – ее самый мужественный поступок из всех, что я знаю. Здесь нет зеркал. Она просит меня помочь ей найти себя, увидеть себя такой, какой она стала.

«Знаешь, – говорю я Магде, – у тебя очень красивые глаза. Я и не замечала, как они прекрасны, когда их скрывала копна твоих волос». И тут я понимаю, что нам впервые открылся выбор: сосредоточиваться на том, чего мы лишились, или на том, чем еще владеем.

«Спасибо тебе», – шепчет Магда.

Все другое, о чем я хочу спросить ее, что хочу ей сказать, кажется, лучше оставить при себе. Никакие слова не смогут передать суть этой новой реальности. Мамино плечо в сером пальто – плечо, которое было мне опорой, пока поезд неумолимо увозил нас невесть куда. Заросшее щетиной папино лицо. Невозможность снова пережить те дни и часы темноты и голода. То, что мои родители обратились в пепел. Оба – и мама, и папа. Разве есть основания считать, что папа жив? Я уже собираюсь спросить Магду, остается ли у нас хоть крохотная надежда, что мы не до конца осиротели всего за один день. Но замечаю, что она выпустила из пальцев свои волосы и они кучкой лежат на пыльной земле.