Струистый наброшен плащ
На сумрак морей и чащ,
На крыши домов, на долы,
Где сон разлился тяжелый,
Где духи крылатые спят:
Они с головы до пят
Облиты волною чистой,
Как будто в крипте лучистой
Уснули – навек – навек —
О сладость смеженных век!
Но лунное покрывало
Уносится ввысь к утру,
По воле случайного шквала,
Похожее на ветру
На нечто, летящее косо, —
На желтого альбатроса[44].
Назавтра другая луна[45]
В дело пойти должна
(Что экономно едва ли), —
О солнечном покрывале
Уже мечтает Земля,
А прежнее – лунное – тает,
Лишь бабочки, что летают
В заоблачные поля
Под градом крупиц блестящих,
Приносят нам образцы
Заветной лунной пыльцы[46]
На крылышках шелестящих.
To Helen[47]
Helen, thy beauty is to me
Like those Nicean barks of yore,
That gently, o’er a perfumed sea,
The weary, way-worn wanderer bore
To his own native shore.
On desperate seas long wont to roam,
Thy hyacinth hair, thy classic face,
Thy Naiad airs have brought me home
To the glory that was Greece,
And the grandeur that was Rome.
Lo! in yon brilliant window-niche
How statue-like I see thee stand,
The agate lamp within thy hand!
Ah, Psyche, from the regions which
Are Holy-Land!
К Елене
Елена[48]! Мне твоя краса,
Как те никейских странствий чёлны,
Что, ветром полня паруса
И грудью рассекая волны,
На родину стремленья полны.
Лицом классическим твоим
И дивным обликом наяды[49]
Ведом я, словно пилигрим,
Ко славе, чем была Эллада,
К величью, чем являлся Рим.
В окне, – о вон оно, вдали! —
Лампада из агата, – с нею
Стоишь, как статуя, темнея,
Насельница Святой Земли,
Психея!
Israfel[50]
And the angel Israfel whose heartstrings
are a lute, who has the sweetest voice
of all God’s creatures.
In Heaven a spirit doth dwell 
