Эдгар Берроуз – Тарзан. Том 5 (страница 48)

Птицы были слегка не такими, каких он встречал в своих джунглях. Растительность тоже имела свои отличительные особенности, свой стиль. Было такое ощущение, будто Тарзан оказался заброшенным в другой мир. Он почувствовал странное беспокойство, которое легко могло быть расценено, как предчувствие опасности.

Фруктовые деревья росли вперемежку с обычными лиственными. Тарзан заметил, что мартышка, внешне очень смахивающая на мартышку-Ману, лакомилась сочными плодами.

Будучи очень голодным, Тарзан забрался на нижнюю ветвь этого дерева и, расположившись среди болтающих и резвящихся обезьян, также принялся поглощать душистые фрукты, ибо, судя по тому, как их с аппетитом уплетали обезьяны, эти фрукты были безвредны и для него.

Когда Тарзан частично утолил свой голод, так как только мясо могло насытить его полностью, он огляделся вокруг в поисках Нумы из ямы и обнаружил, что черный лев исчез.  

Глава 17

ОБНЕСЕННЫЙ СТЕНОЙ ГОРОД

Спустившись на землю, Тарзан снова напал на след девушки и тех, кто захватил ее в плен. След был четко виден на хорошо протоптанной тропе. Вскоре человек-обезьяна подошел к небольшому ручью и утолил свою жажду холодной, кристально чистой водой.

Осмотревшись, он убедился, что тропа продолжалась от берега ручья к центру долины, а ручей бежал в юго-западном направлении. Тут и там попадались перекрестные тропы. Некоторые присоединялись к основной дороге, и на них всюду были следы и стойко держался запах больших кошек: Нумы-льва и Шиты-пантеры.

За исключением нескольких мелких грызунов, других представителей фауны Тарзан не встретил. Казалось, не существовало никого больше на просторах плодородной долины. Ничто не указывало на присутствие Бары-оленя, Хорты-кабана, Торго-бизона, Буто, Тантора, Дуро; Хиста-змея, однако, водилась здесь: Тарзан увидел змей, кишащих под деревьями в таком количестве, какого никогда до этого не встречал. Один раз у водоема, заросшего тростником, Тарзан уловил запах, принадлежащий не кому иному, как Гимле-крокодилу, но крокодила Тарзану не захотелось попробовать.

Голод все ощутимее давал о себе знать. Тарзан обратил свое внимание на птиц, порхающих среди ветвей. Противники прошедшей ночью не разоружили его: то ли в темноте и спешке нападающие не осмотрели тело человека-обезьяны, а может, сочли его мертвым, но по какой бы то ни было причине у Тарзана сохранилось оружие — копье и длинный острый нож, лук и полный колчан стрел, а также прочная пеньковая веревка, так часто его выручавшая.

Положив стрелу на тетиву лука, Тарзан дождался возможности подстрелить одну из птиц покрупнее, и когда этот случай наконец представился, он пустил стрелу в цель.

Пока подбитая добыча падала на землю, ее сородичи и маленькие обезьяны подняли ужасный шум, визгом и криками выражая свой протест против убийства. Весь лес вдруг превратился в сплошной базар, оглашаемый хриплыми криками, визгом и пронзительными воплями.

Тарзан не удивился бы тому, если бы одна или две птицы, находившиеся в непосредственной близости от убитой, подали голос, улетая подальше от опасного места, но чтобы все население верхних ярусов джунглей было так странно взбудоражено, он не ожидал. Это вызвало у него негодование. Со злым лицом он повернулся к обезьянам и птицам, и в нем поднялось дикое желание высказать громко свое недовольство в ответ на то, что он считал их вызовом. И в этих джунглях впервые раздался страшный крик Тарзана, клич победы и вызова.

Эффект этот звук произвел мгновенный. Там, где воздух, казалось, дрожал от возмущенных голосов, теперь наступила полная тишина. Все твари как будто бы вмиг онемели. В течение минуты человек-обезьяна остался один со своей небольшой добычей.

Молчание, последовавшее сразу после предшествующего шума и суматохи, произвело на Тарзана зловещее впечатление. Это еще больше вызвало его ярость. Подняв птицу, упавшую на землю, он вытащил из ее тела стрелу и вложил ее обратно в колчан. Затем ножом быстро и искусно выпотрошил птицу и ощипал. Он ел со злобой, рыча, как будто ему угрожал находящийся поблизости враг. Возможно даже, его рычание частично вызывалось тем, что ему не хотелось птичьего мяса. Но это было лучше, чем ничего, а интуиция подсказывала Тарзану, что поблизости не было того мяса, к которому он привык и больше всего любил.

С каким удовольствием он съел бы сочный кусок филейной части Горго-буйвола. От одной этой мысли слюнки потекли у него и увеличили его негодование против жалкой птичьей тушки, в которой не было ничего вкусного.

Тарзан частично уже расправился с трапезой, когда неожиданно услышал движение в кустах неподалеку от себя. Ветер дул оттуда. Минутой позже он уловил запах Нумы с противоположной стороны, а затем и с обеих сторон. Вскоре он услышал топот ног и треск ломаемых крупным телом ветвей кустарника. Человек-обезьяна улыбнулся. Каким, глупым существом они его считали, чтобы застать врасплох такими неуклюжими попытками подкрасться.

Звуки и запахи указывали на то, что львы приближались к нему со всех сторон. Он оказался в центре упорно сжимающегося круга. Очевидно, звери были так уверены в своей добыче, что не делали никакого усилия подкрасться — ясно он слышал, как трещат сухие веточки под их лапами и шуршит листва от соприкосновения их тел с растительностью, через которую они пробирались.

Тарзан задумался над тем, что могло сюда привести такую уйму львов. Казалось, безрассудно предполагать, что крики птиц и обезьян могли собрать их, и если все же они явились на звуки переполоха, то это было действительно весьма удивительное явление. Логика подсказывала Тарзану, что смерть одной пернатой твари в этом лесу, кишевшем птицам, едва ли была достаточным основанием, чтобы оправдать последовавшее за этим нашествие крупных хищников.

Все же факт появления львов был налицо. Весь прошлый опыт оказался бесполезным разъяснить, в чем тут дело, Тарзан был в недоумении.

Он стоял на середине тропы в ожидании приближающихся зверей, раздумывая над тем, какой способ они применят при нападении, если только в самом деле нападут. Вдруг огромный лев с густой черной гривой показался на тропе. При виде Тарзана лев остановился. Зверь был похож на тех, которые напали на него утром, только немного меньше ростом и с более темной шкурой, чем львы его родных джунглей, но не такой большой и не такой черный, как Нума из ямы.

Вскоре Тарзан заметил силуэты других львов в окружающих тропу кустах и за стволами деревьев. Они остановились, увидев человека-обезьяну.

Львы стояли, молча рассматривая его. Тарзан подумал, долго ли продлится это созерцание, но хищники пока не нападали, и в ожидании драки он возобновил свою трапезу, хотя и с некоторым чувством напряженности.

Один за другим львы улеглись в настороженных позах, их морды были повернуты к нему, а глаза все время следили за каждым движением человека-обезьяны. Звери не издавали ни рева, ни рычания, круг молчащих хищников сомкнулся вокруг него. Поведение львов было совершенно не похоже на то, что Тарзан когда-либо наблюдал в джунглях, и это непонятное явление ужасно разозлило его. Поэтому, покончив с едой и обглодав последнюю косточку, Тарзан начал бросать оскорбительные замечания сначала тому льву, что был поближе, а затем и другим. Так обыкновенно поступают большие обезьяны, когда бывают разгневаны: они и научили Тарзана такому обращению с врагами еще во времена его детства.

Данго-гиенами, пожирателями падали называл Тарзан львов, сравнивал с наиболее ненавистной им тварью — Хистой-змеей, самым отвратительным и омерзительным созданием джунглей.

Наконец запустил в них горстью земли и кусочками сломанных веточек. Вот тут-то львы зарычали, оскалив свои клыки, но никто из них не двинулся к обидчику.

— Трусы,— язвительно крикнул им Тарзан.— Нума с сердцем Бары-оленя!

Он сказал львам, кто он такой, и по обыкновению народов джунглей похвастался, какие ужасные вещи он с ними проделает, но львы продолжали лежать и мрачно наблюдать за ним.

Должно быть, прошло полчаса после их прихода. Тарзан услышал на расстоянии, как по тропе идут чьи-то ноги. Шаги приближались. Это были шаги существа, передвигающегося на двух ногах, и хотя Тарзан не мог уловить никакого запаха с той стороны, он знал, что сюда спешит человек.

Недолго ему пришлось ждать, прежде чем его предположение подтвердилось. На тропе появился человек. Он остановился там, где разлегся первый лев, тот, который раньше всех появился перед Тарзаном.

При виде вновь прибывшего человек-обезьяна понял, что сюда пришел один из тех, кто оставил незнакомый запах своего следа, того следа, что был обнаружен Тарзаном прошлой ночью. Он увидел также, что не только по запаху человек отличался от других людей,' известных Тарзану.

Человек был крепкого сложения, с цветом кожи, похожим на пергамент, пожелтевший от времени. Волосы его были черны как уголь, длиной в три-четыре дюйма и росли торчком под прямым углом к черепу. Глазки пришельца были близко посажены к носу, а их радужная оболочка — маслянисто-черная и очень маленькая, поэтому белизна глазного яблока, окружавшего раек, казалась особенно яркой. Лицо мужчины было гладким и безволосым, за исключением нескольких отдельных редких волосков на подбородке и верхней губе, нос орлиный и тонкий, волосы росли низко надо лбом, как бы наводя на мысль о том, что обладатель странной внешности должен быть груб и неприятен. Верхняя губа незнакомца была короткой и тонкой, тогда как нижняя, довольно толстая и мокрая, безобразно отвисала, капая слюной на подбородок, небольшой, слабо выраженный, скошенный. Все вместе взятое содержало в себе намек на то, что предки этого человека обладали яркой и выразительной наружностью, а вот их потомок являл собой образчик духовного и физического вырождения. Руки у человека были длинные, хотя и не столь непропорциональные, как лицо, а ноги короткие и кривые.