Эдди Яку – Самый счастливый человек на Земле. Прекрасная жизнь выжившего в Освенциме (страница 9)
Каждому из нас выдали бумажку с идентификационным номером, предупредив: тот, кто ее потеряет, будет повешен. Вместе с Куртом и двумя другими парнями, которых я знал по Бухенвальду, мы придумали план выживания. Коротко говоря, состоял он в следующем: «застолбить» угол, в котором можно стоять; пока двое стоят и караулят возле стенки, двое позади них спят. А потом наоборот. Три дня и три ночи мы следовали этому плану: поочередно сторожили и спали. Нацисты время от времени вызывали панику, рядом с нами бушевала толпа, и люди в темноте увечили друг друга. Три дня и три ночи комната наполнялась криками и запахом крови. Когда наконец загорелся свет, восемнадцать из ста сорока восьми человек были мертвы. Одного из них, совсем неподалеку от меня, так сильно затоптали, что глаз у него свешивался с лица. Когда я разжал руку, чтобы посмотреть, сохранился ли у меня идентификационный номер, по ладони текла кровь: я так сильно его сжимал, что ногти вонзились в кожу.
…После проверки на выносливость нацисты отвели меня в комнату, где выдали тонкую хлопковую униформу и кепку – и то и другое в синюю полоску. Сзади на куртке был номер с моего листка. Потом, зафиксировав мою руку ремнем, вытатуировали на ней этот номер, забравшись так глубоко под кожу, что сразу стало понятно: избавиться от него уже невозможно. Боль была такая, будто в меня одновременно воткнули тысячу игл. Чтобы я не прикусил язык во время этой процедуры, мне сунули кусок бумаги, который я сжал между зубами. Это был максимум доброты, проявленной ко мне в первый день пребывания в аду.
Через два дня я спросил у офицера СС, куда увезли моего отца. Он взял меня за плечо, провел полсотни метров между бараками и сказал: «Видишь дым? Вот где твой отец. И твоя мать. В газовых камерах и крематории».
Так я узнал, что стал сиротой, что мои родители умерли. Неужели мой отец, самый добрый, самый сильный, самый отважный человек из всех, кого я знал, не был удостоен даже похорон и теперь превратился в воспоминание?!
А мама?! Моя горячо любимая, моя бедная мама! Я не смог с ней попрощаться и скучал по ней каждый день своей жизни. До сих пор она мне снится каждую ночь, иногда я просыпаюсь и зову ее. Где бы я ни находился, мне всегда хотелось вернуться к ней, побыть с ней, увидеть ее улыбку, съесть пятничную халу, которую она готовила… В тот страшный час я понял, что никогда ее не увижу. Она никогда мне больше не улыбнется. Ее забрали, убили, украли у меня! И я бы отдал все на свете, чтобы еще хоть раз увидеть ее.
Мой дорогой новый друг, прошу: если сегодня у тебя есть возможность сказать своей маме, как сильно ты ее любишь, сделай это для нее. Сделай это для меня – твоего нового друга Эдди, который больше не может выразить любовь к своей матери…
Глава шестая
В одночасье я потерял все: самых близких и родных людей и остатки веры в человечество. Даже личные вещи. Мне разрешили оставить при себе только ремень – последнее напоминание о жизни, которую я навсегда потерял.
Нацисты отбирали у новоприбывших все имущество и отправляли в специальное место, где его сортировали евреи-заключенные. Мы называли это место «Канадой», поскольку Канада представлялась нам мирной страной, где во всем присутствовала роскошь: еда, деньги, драгоценности были в изобилии. Все, что я имел, у меня конфисковали и отправили в «Канаду».
Но тяжелее всего было лишиться чувства собственного достоинства. В своей книге «Майн кампф», пропитанной ненавистью, Гитлер обвинял евреев во всех бедах мира. Он мечтал о нашем унижении: хотел, чтобы мы ели как свиньи и ходили в лохмотьях. Он мечтал сделать нас самыми жалкими людьми на земле. Теперь его мечта сбывалась…
Я стал просто номером 172338. У нас отнимали даже имя – ты больше не был человеком. Ты был одной из шестеренок, медленно вращавшихся в гигантской машине, предназначенной для убийств. Вытатуировав на моей руке номер, меня приговорили к медленной смерти, но вначале эти мучители хотели убить мой дух…
Я жил в бараке с четырьмя сотнями евреев со всей Европы: венграми, французами, русскими… Для Гитлера мы все были одинаковыми, поэтому выходцев из разных стран, представителей разных классов и профессий смешивали в одну кучу. Многие не могли поговорить друг с другом из-за языкового барьера, и часто между нами не было вообще ничего общего. Для меня стало настоящим потрясением оказаться в лагере вместе с таким количеством представителей разных культур. Нас объединяла только приверженность к иудаизму, но и под этим каждый подразумевал что-то свое. Одни были очень религиозными людьми, а другие, вроде меня, почти не задумывались о своей вере, пока быть евреем не стало опасно. В детстве я очень гордился тем, что родился немцем, поэтому происходящее казалось мне еще бо́льшим безумием, чем другим. Я до сих пор терзаюсь вопросом: почему? Почему?
Как могло произойти, что люди, с которыми я учился, работал, занимался спортом, отдыхал, могли превратиться в злобных животных? Как Гитлеру удалось сделать друзей врагами, цивилизованных людей бесчеловечными зомби? Откуда взялось столько ненависти?
АУШВИЦ БЫЛ ЛАГЕРЕМ СМЕРТИ. Проснувшись утром, ты не мог быть уверен, что вернешься в свою кровать. Нет, не то слово: кроватей у нас не было. Спали мы на жестких нарах из деревянных досок длиной не более двух метров. Морозными ночами укладывались по десять человек в ряд без матрасов и одеял, греясь лишь друг о друга. Скрючивались как сельди в бочке, прижимались как можно теснее, поскольку это давало нам шанс выжить. Спать нас даже при минусовой температуре заставляли голыми, так как в таком виде мы точно не могли сбежать.
Если ночью кто-то шел в туалет, то на обратном пути будил тех, кто лежал с краю, чтобы они переместились поближе к центру и не замерзли до смерти. Те, кто слишком долго оставался с краю, умирали. Таких набиралось по десять-двенадцать человек. За каждую ночь. В надежде выжить ты ложился спать в объятиях человека, а к утру прижимался уже к мертвому телу с широко раскрытыми глазами, которые смотрели прямо на тебя.
Пережившие ночь принимали холодный душ, выпивали чашку напитка, называемого кофе, с одним-двумя кусками хлеба и шли на работу на один из немецких заводов, где производство было основано на рабском труде заключенных. Многие из самых уважаемых немецких компаний – некоторые из них существуют до сих пор – не гнушались использовать нас для получения прибыли.
Путь до работы под надзором вооруженной охраны занимал до полутора часов (и столько же в обратную сторону). Тонкая униформа и обувь из дерева и парусины были нашей единственной защитой от снега, дождя и ветра. С каждым шагом я ощущал, как острый угол плохо обработанного дерева вонзается в мякоть стопы.
Когда кто-то спотыкался и падал, его тут же расстреливали, а кого-то из нас заставляли нести тело. Вскоре, чтобы не так сильно уставать, мы стали брать с собой тряпье попрочнее, чтобы использовать его в качестве носилок. Откажись кто-нибудь нести тело, нацисты убили бы и его – не сразу, а по возвращении в лагерь, чтобы сделать это показательно, на глазах у как можно большего количества заключенных. Их принцип был предельно прост: если ты не можешь работать, то становишься бесполезен, и тебя убивают.
Тряпки в Аушвице были на вес золота. А может, и еще дороже. Ими можно было перевязать раны, утеплить или очистить от грязи униформу. Те же носилки для переноски трупов сделать. Я, например, использовал их для изготовления носков, чтобы жесткая деревянная обувь меньше натирала стопы, с этой же целью раз в три дня переворачивал подошву своей обувки на другую сторону, чтобы острые углы не вонзались в одно и то же место. Эти маленькие хитрости тоже помогали мне сохранять какую-никакую форму.
В начале своего пребывания в Аушвице я работал на расчистке территории разбомбленного склада военной техники и боеприпасов, предназначенных для фронта. Он находился в деревне, неподалеку от лагеря. Это была тяжелая и опасная работа, которую мы выполняли голыми руками.
Но меня напрягала не столько сама работа, сколько отношение ко мне евреев в нашей команде. Они мне не доверяли, поскольку я был немцем, так что мне пришлось научиться держаться особняком. Конечно, исключением являлся Курт. Отец и мама погибли, и я не знал, жива ли моя сестра, и только Курт связывал меня с прежней жизнью и временем, когда я был счастлив. В тот тяжкий период для меня ничего не было важнее дружбы с Куртом. Без него я бы совсем отчаялся после потери родителей. Хотя нас распределили по разным баракам, мы встречались в конце каждого дня, гуляли, разговаривали. Только благодаря этой дружбе я смог тогда продолжать жить. Зная, что в этом мире есть человек, который позаботится обо мне и о котором позабочусь я…