Эдди Яку – Самый счастливый человек на Земле. Прекрасная жизнь выжившего в Освенциме (страница 8)
А потом случилось настоящее чудо – в Брюсселе обнаружился Курт Хиршфельд! Он вернулся сюда, сбежав от французских конвоиров. Мы были близкими друзьями, но теперь стали как братья. Жил он со своим кузеном и его женой-англичанкой. Родных у него осталось мало – родители были убиты еще в Берлине. По вечерам, пока я не уходил на работу, мы снова много времени проводили вместе. Он часто разделял с нами пятничный ужин, появляясь, когда становилось темно и было проще скрыться от патрулей. Мама любила Курта и относилась к нему как к сыну.
Сейчас, когда я оглядываюсь назад, то думаю, что это было лучшее время в моей жизни – я так дорожил им! Хоть мы и жили на тесном чердаке без всяких удобств, хоть я и стирал на работе пальцы до костей, просто чтобы добыть еды, но мы были вместе.
Через одиннадцать месяцев Курт внезапно исчез. Мы опасались худшего: думали, что его арестовали эсэсовцы. Я очень за него волновался, еще не предполагая, что мне и самому недолго оставалось быть в Бельгии…
Зимним вечером 1943 года, сразу после того как я ушел на работу, моих родителей и сестру арестовали бельгийские полицейские. Предварительно они обыскали наше жилище. Мои родные могли бы сбежать – такое развитие событий являлось предсказуемым! Конечно, времени у них было в обрез, но ведь отец сделал все, чтобы подготовиться к этому! Однако драгоценное время они потратили на то, чтобы спрятать детей в комнате с дверью, замаскированной под стену. Младший мальчик был простужен, и отец дал ему свой носовой платок, велев прикусить его, если захочется чихнуть.
Полицейские знали, что я вернусь, и ждали меня. Я пришел домой в начале четвертого, и в темноте меня встретили девять полусонных полицейских. Я орал, возмущался, называл их предателями, но это на них никак не подействовало. Меня отвезли в штаб-квартиру гестапо в Брюсселе. Мои родные были уже там. Нас с отцом поместили в одну камеру, маму с сестрой – в другую.
И все же в эту ночь нашлось место для маленького чуда: хотя полицейские долго ждали меня в нашем жилище, они так и не обнаружили детей! Потом их приютила другая еврейская семья, и до конца войны они были в безопасности. Много лет спустя я встретился с ними – они проживали долгую и счастливую жизнь: кто-то в Бельгии, кто-то в Израиле. Ум, отвага и самоотверженность моего отца спасли им жизнь.
…Всю нашу семью отправили в пересыльный лагерь в Мехелене на территории Бельгии. Туда сгоняли евреев, пока их не набиралось достаточно для отправки в Польшу. Холодная расчетливость немцев ужасала: каждый поезд был предназначен ровно на одну тысячу пятьсот человек, по сто пятьдесят на каждый из десяти вагонов.
Мы стояли на холоде – в страхе и тревоге. Мне казалось, что по своему опыту я уже знаю, что такое фашистский концлагерь и что будет дальше. Но мои представления не имели ничего общего с тем кошмаром, который нас ожидал. И вдруг произошло нечто невероятное. Я увидел, как с другой стороны платформы мне кто-то машет, подпрыгивая от радости. Сначала я не поверил своим глазам, решив, что воображение играет со мной злую шутку, – но да, да! Это был Курт! Брюссельская полиция задержала его, когда он находился на улице в запрещенное время. При себе Курт не имел ни документов, ни ста франков, чего было достаточно для ареста по закону о бродяжничестве. Представляете: в целом набралось сразу три причины для ареста – еврей, немец, да еще и бродяга! Это случилось с Куртом несколько недель назад, но его держали в лагере, пока не набралась одна тысяча пятьсот евреев для депортации. Я был очень рад увидеть его снова – несмотря на то что полторы тысячи человек томились в это время в ожидании чего-то ужасного.
НАКОНЕЦ НАЦИСТЫ стали загружать нас в вагоны: мужчин, женщин и маленьких детей. Упаковали нас, как коробки сардин. Можно было стоять или опуститься на колени, но лечь или снять пальто уже не получалось. На улице было очень холодно, но в спертом воздухе вагонов скоро стало невыносимо жарко.
Ехали мы девять дней и девять ночей. Иногда поезд мчался, иногда едва-едва полз, а иногда останавливался на несколько часов. Еды не было, воды – очень мало. На каждый вагон дали по одной 166-литровой бочке с водой, которой должно было хватить на сто пятьдесят человек. Еще одна такая бочка использовалась как отхожее место. Все мы – мужчины, женщины, здоровые или больные, – пользовались ею на глазах у остальных.
Главной проблемой стала вода. Без еды человек может прожить несколько недель, а без воды – никак. Отец и тут взял инициативу в свои руки. Он извлек из карманов небольшой складной стакан, швейцарский армейский нож и лист бумаги. Я до сих пор не понимаю, где ему удалось ими разжиться. Он разрезал лист на сто пятьдесят маленьких квадратиков и объяснил всем систему нормирования, целью которой было растянуть запас воды на как можно более долгий срок. На каждого в вагоне полагалось по два стакана воды – утром и вечером. Вместе с первым стаканом человеку выдавался квадратик, а вечером, подходя за вторым, он возвращал его. Тот, кто терял бумажку, воды больше не получал. Шли дни, воздух становился все более смрадным по мере того, как в бочке с экскрементами прибывало, а в бочке с водой убывало. Жизнь тянулась от утреннего стакана до вечернего.
Вскоре в других вагонах вода закончилась. Стук колес не заглушал несшиеся оттуда крики. Одна женщина кричала: «Мои дети хотят пить! Возьмите мое золотое кольцо, только дайте воды!»
Прошло еще два дня, и крики прекратились.
Когда мы прибыли к месту назначения, сорок процентов людей в других вагонах были мертвы. В нашем вагоне погибли два человека. Остальные выжили – благодаря моему отцу. По крайней мере были живы до тех пор, пока не попали в Аушвиц…
Шел февраль 1944 года, худшее время суровой польской зимы, когда наш поезд прибыл на станцию Аушвиц II – Биркенау, и я впервые увидел над ограждением из колючей проволоки печально известную вывеску «Arbeit macht frei» – «Труд освобождает».
Выбираясь из вагонов, люди поскальзывались на грязной мерзлой земле, к тому же выход находился на большом расстоянии от платформы – нужно было спрыгнуть, чтобы на нее попасть. Все были очень слабы, некоторые больны, но у нас с отцом остались силы, чтобы помочь сойти с поезда женщинам, детям и пожилым людям. Мы высадили маму с сестрой, но, пока помогали другим, они затерялись в перемешавшейся толпе, когда нацисты с дубинками, пистолетами и злобными собаками погнали людей, как скот.
Нас согнали к месту, где над грязной землей в окружении эсэсовцев возвышался мужчина в ослепительно-белом лабораторном халате. Это был доктор Йозеф Менгеле, которого называли «ангелом смерти», один из самых кровожадных в мире убийц и один из самых жестоких людей в истории человечества. Он указывал новоприбывшим, куда им идти – налево или направо. Тогда мы еще не знали, что он проводит свой знаменитый «отбор». Заключенных разделяли на мужчин и женщин, на тех, у кого оставались силы для рабского труда в Аушвице, и тех, кого прямиком направляли в газовые камеры. По одну сторону от Менгеле для людей начиналась новая жизнь в аду, по другую – ожидала жуткая смерть в полной темноте.
«Туда», – сказал Менгеле, указывая на меня.
«Сюда», – сказал он отцу, указывая в противоположную сторону, на грузовик, в котором уже находились заключенные.
Нет! Нет!! Я не хотел расставаться с отцом. Меня словно что-то подтолкнуло – я мигом перескочил на другую сторону и пошел за теми, кто направлялся к грузовику. Но уже на подходе к нему попался на глаза одному из охранников Менгеле.
«Эй! Разве он не велел тебе идти туда? – Он указал на вход в лагерь. – Тебе не надо в грузовик».
«Warum?» – спросил я. Почему?
Он сказал, что мой отец старый, поэтому поедет на грузовике, а я пойду пешком. Мне показалось это разумным объяснением, и больше я не задавал вопросов. Если бы я оказался в том грузовике, то был бы уже мертв.
В тот день Менгеле отобрал сто сорок восемь молодых людей, пригодных для работы, в том числе и нас с Куртом. В лагере всех заставили раздеться и бросить всю одежду в одну кучу. Затем нас – сто сорок восемь человек! – отвели в маленькую туалетную комнату, в которую мы и набились. Я чувствовал, что ко мне подступает страх, потому что знал, что произойдет дальше. Видел уже такое в Бухенвальде. Нацисты собирались проводить проверку на выносливость. Нас запрут в темной и тесной комнате на несколько дней и, когда сил у людей совсем не останется, будут кричать что-то вроде «Пожар!», «Газ!» или избивать одного человека, чтобы вызвать панику и толчею, в которой заключенные станут топтать друг друга.