Эдди Яку – Самый счастливый человек на Земле. Прекрасная жизнь выжившего в Освенциме (страница 7)
Вдевятером мы – самые худые – по очереди протиснулись в образовавшуюся щель и выбрались из вагона. Выползали словно пауки, судорожно цепляясь за дно вагона, и повисали на кончиках пальцев. По замедлившемуся движению поезда и свету впереди я определил, что мы вот-вот прибудем в Страсбург, где нас непременно задержат. Я крикнул, чтобы все отцепились, и мы дружно бухнулись на железнодорожный путь, тут же прижавшись к нему изо всех сил. Поезд грохотал над нашими головами, и мы закрывали их руками, понимая, что ослабленные цепи на днищах вагонов могут размозжить наши черепа как дыни.
И вот поезд ушел, и над моей головой осталось лишь высокое небо…
Безопасней всего было разделиться, разойтись в разные стороны, и вскоре все беглецы растворились в темноте. Никого из них я больше никогда не видел. Собравшись с мыслями, я сообразил, в какой стороне находится Брюссель. До него было более четырехсот километров. Дойти пешком – немыслимо. Сесть на поезд на станции – слишком опасно: наверняка арестуют. Поэтому я решил добираться на перекладных: дождаться неподалеку от вокзала первого поезда, идущего в направлении Брюсселя, запрыгнуть в него и до прибытия на следующую станцию спрыгнуть. Иначе было нельзя: на каждой станции солдаты обыскивали поезда. Запрыгивать в поезда я старался глухими ночами. Вот таким образом я за неделю добрался до Брюсселя.
Я отправился прямиком в ту квартиру, которую мне пришлось оставить раньше, чем туда приехали мама с сестрой. Я надеялся, что родители и сестра все еще живут в ней. Сердце замирало то от радостного предвкушения встречи, то от страха, что их там нет. И действительно: в ней поселился другой человек, который ничего о них не знал. Тогда я связался с другом нашей семьи Дехертом: я был уверен, что он подскажет мне, где их найти. Они с отцом дружили много лет, и во времена моего детства в Лейпциге он часто приходил к нам в гости. Каждый год мы обменивались рождественскими открытками. В Брюсселе он занимал должность начальника полиции одного из округов и имел хорошие связи в правоохранительных органах. Отец полностью ему доверял. Они договорились, что, если члены нашей семьи потеряют друг друга, Дехерт всегда сообщит одним, где находятся другие.
Мы встретились в полицейском участке, и он предложил пойти в кафе, где можно было поговорить с глазу на глаз. Он сообщил, что родители скрываются за пределами Брюсселя, и дал мне их адрес. Сестра Хенни, в целости и сохранности, тоже жила с ними. Конечно, в оккупированной немцами стране понятие «целости и сохранности» было относительным. Но что тут можно было изменить? Куда еще податься? Нацисты были уже повсюду.
И вот мы снова все вместе! Как в старые добрые времена! Правда, наше нынешнее место обитания разительно отличалась от комфортной квартиры в центре Брюсселя, где я когда-то мечтал о нашем воссоединении. Мы занимали чердак в пансионе мистера Тохера, весьма пожилого джентльмена – ему было без малого девяносто. Этот добродушный католик имел слабое представление о том, что происходит в мире. А точнее, не имел вообще никакого. Он был слишком стар и редко выходил из дома. И не понимал, что укрывать евреев у себя на чердаке незаконно. А может, и вовсе не знал, что такое еврей…
Как бы то ни было, а укрытие у нас появилось. Больше всего меня огорчало, что родители находились далеко не в лучшей форме. После того как год назад отца избили бельгийские жандармы, его здоровье сильно пошатнулось. Он с трудом ходил, у него возникли серьезные проблемы с желудком, от которых он страдал до конца жизни.
Наше жилище состояло из двух тесных комнат. Туалета на чердаке, конечно, не было, и нам приходилось дожидаться ночи, когда другие постояльцы заснут, и спускаться этажом ниже. Наверное, в это трудно поверить, но дискомфорта мы почти не ощущали. Ведь мы были вместе. Тем более что отец сделал все возможное, чтобы наше скромное пристанище стало настоящим домом. Он отыскал где-то прекрасную мебель и покрасил ее в самые яркие, жизнерадостные цвета.
Два месяца с нами жили две мои тети – мамины сестры. И все было бы в порядке, если бы однажды они не отправились в нашу прежнюю брюссельскую квартиру за почтой, где нарвались на гестаповцев. Больше мы никогда их не видели.
Позднее выяснилось, что их арестовали и отправили в Аушвиц. Но до лагеря они так и не доехали. Их поезд перегнали на запасной путь и «запечатали» в тоннеле, оставив заполняться угарным газом. Все, кто в нем находился, в том числе и дети, погибли. Что произошло потом – неизвестно. Не осталось ни свидетелей тех событий, ни каких-либо записей. Похоронены ли мои тети, развеян ли их прах – этого мы, скорее всего, никогда не узнаем. Прошло столько лет, но это до сих пор незаживающая рана в моем сердце…
ОТЛУЧАТЬСЯ ИЗ ДОМА было очень опасно. Мне не хотелось выходить на улицу днем: по одним лишь моим темным волосам, да и по внешности в целом, можно было с легкостью распознать, что я еврей. Сестре в этом отношении было немного проще: красавица с тонкими чертами лица и светлыми волосами выглядела вполне «по-немецки». Она ненадолго покидала дом и в дневное время, чтобы найти нам хоть какую-то пищу. С пропитанием было тяжко. Денег у нас почти не было и, что еще хуже, совсем не было продуктовых талонов.
Война создала дефицит всего. Но самым больным вопросом являлась, конечно, нехватка, а иногда и полное отсутствие продуктов питания. Без талонов невозможно было купить еду, а талоны нельзя было получить без бельгийского паспорта. Тупиковая ситуация.
Я обошел десятки заводов в поисках работы, но без документов меня никто и слушать не хотел. И все-таки мое упорство было вознаграждено: человек по фамилии Тененбаум наконец дал мне работу. По ночам я ремонтировал оборудование на его фабрике, за что он расплачивался со мной сигаретами. Работал я, конечно, тайно, в условиях строжайшей секретности. И очень рисковал. В то время действовал комендантский час, и любого, кто оказывался на улице после наступления темноты без документов, расстреливали на месте. Ночью я шел на фабрику, стараясь не напороться на патрулей. В маленьком тайнике Тененбаум оставлял для меня указания, какое оборудование надо отремонтировать. Иногда я работал всю ночь, наперегонки со временем, чтобы закончить все до восхода солнца. Из-за комендантского часа нельзя было открыто включать свет, поэтому мне приходилось заклеивать окна черной бумагой. Уходил я с «зарплатой» – десятью коробками сигарет.
Но что, черт возьми, мне было делать с этими сигаретами?! Нам требовалась еда! Я обошел множество магазинов и предприятий в поисках покупателей. И настойчивость вновь дала результат: мне посчастливилось встретить миссис Виктуар Корнанд, владелицу ресторана, которая оказалась добрейшей женщиной. Она не только согласилась продавать мои сигареты на черном рынке, но и покупать для нас взамен товары первой необходимости. Ночью, по пути домой, я оставлял для нее сигареты в собачьей будке, а на следующую ночь находил в ней продукты: картофель, хлеб, масло, сыр. Мяса, правда, не было. Впрочем, его не было нигде. Отсутствие мяса нас нисколько не смущало: продуктов нам вполне хватало. Так мы и жили несколько месяцев.
Из того времени мне вспоминается еще один курьезный случай. Однажды вечером по пути домой я услышал звук приближающейся машины и забежал за угол. Но не успел понять, что оказался здесь не один. Рядом со мной спал огромный сенбернар, голова у него была величиной с лошадиную – не знаю, как я его сразу не заметил. Конечно, он проснулся и цапнул меня так сильно, что вырвал из ягодицы целый кусок. Пес мог меня и вовсе загрызть, но, к счастью, удовлетворился одним куском и убежал. Я захромал домой, но не стал ничего рассказывать родителям – их бы это только расстроило. Укус, однако, был нешуточным, и мне срочно требовалось принять меры. Хотя при свете дня я предпочитал не выходить из дома без крайней необходимости, но тут возникла именно такая – крайняя. Утром я нашел аптекаря, который дал мне шприц и противостолбнячную сыворотку, чтобы я сделал себе инъекцию. Ночью я, как обычно, пошел на работу и встретил там своего начальника, засидевшегося допоздна. Ему я поведал о случившемся. Рассмеявшись, он ответил шуткой, как говорится, на злобу дня: «Уж лучше укус в зад, чем пуля в голову!»
Думать о безопасности нам приходилось беспрерывно. Отец замаскировал вход в одну из комнат под видом обычной стены, как будто никакого входа и вовсе нет. А также поместил за окнами доски, чтобы по ним мы могли перебежать с одной крыши на другую, если придет полиция. Кстати сказать, в какой-то момент число жильцов на нашем чердаке увеличилось. В соседнем доме скрывалась еще одна еврейская семья с тремя детьми. Однажды их родителей забрали, а детям идти было некуда, поэтому мы взяли их к себе. Двух мальчиков – двенадцати и тринадцати лет и десятилетнюю девочку. Моя мама приняла их как собственных детей. Ее доброты хватало на всех.