Эдди Яку – Самый счастливый человек на Земле. Прекрасная жизнь выжившего в Освенциме (страница 11)
Как тут было снова не вспомнить и мысленно не поблагодарить отца: ведь именно по его настоянию я получил навыки, которые спасали мне жизнь! Он не уставал повторять, как важна для человека работа, которой он вносит вклад в этот мир, как важно, чтобы каждый человек занимался своим делом – это одно из условий развития и в то же время стабильности общества. Отец понял о мироустройстве одну фундаментальную вещь: есть комплекс причин, который может привести к «поломке», выходу из строя общественного механизма, как это произошло в Германии, но даже в этом случае отдельные его части продолжают работать. И пока они работают, мои профессиональные навыки необходимы и меня не пустят в расход…
Я стал инженером-механиком «ИГ Фарбен», компании, совершившей одно из самых ужасных преступлений против евреев. Более тридцати тысяч человек принудительно работали на ее заводах, которые поставляли ядовитый газ «Циклон Б», умертвивший более миллиона человек в газовых камерах.
С другой стороны, эти заводы давали какой-то части из нас шанс выжить. Да, в Аушвице погибло более миллиона евреев. Но в других лагерях, где такой работы не было, ничто не сдерживало СС от воплощения нацистской мечты о нашем полном уничтожении. Владельцам предприятий было выгодно сохранить наши жизни – нам даже делали инъекции витаминов и глюкозы, чтобы мы сохраняли работоспособность.
У эсэсовцев были другие приоритеты. Они просто хотели всех нас убить. По замыслу СС концентрационные лагеря предназначались именно для этого. Гитлер настаивал на окончательном решении «еврейского вопроса». Поддерживавшие его высокопоставленные нацисты называли рабский труд, приводивший к смерти заключенных,
И даже в этом кромешном аду находились заключенные, которые пытались сопротивляться, давать отпор мучителям. Так, женщины из Биркенау, которые работали на «АГ Крупп», где производились боеприпасы, тайно выносили с завода взрывчатые вещества. Каждый день печи крематориев на пару часов выключали, чтобы остудить, и обслуживающие их операторы, воспользовавшись этим перерывом, заложили в них взрывчатку. Когда печи включили, крематории взорвались. Целый месяц мы жили без крематориев и газовых камер. И были несказанно рады – ни дыма, ни запаха смерти! Но радость наша, конечно, была недолгой: печи снова построили, причем еще более мощные. И все стало только хуже…
КАК ИНЖЕНЕР-МЕХАНИК завода «ИГ Фарбен», производившего продукцию для немецкой армии, я отвечал за техническое обслуживание воздуховодов высокого давления, от которых зависела работа всего оборудования, и регулировал давление воздуха. Табличка, висевшая на моей шее, всегда напоминала о том, что, если где-то произойдет утечка, меня повесят.
Хотя к каждому станку был приставлен рабочий, я нес ответственность за двести единиц оборудования целиком и в отдельности. Я был единственным в лагере, кто умел ремонтировать манометры, обеспечивающие нормальную работу станков. Следить за всеми одновременно было просто невозможно, но я кое-что придумал: изготовил две сотни свистков и раздал рабочим, объяснив, для чего они нужны. Заметив, что где-то начинает падать давление, надо было свистнуть. Свисток – и я сразу бегу в нужном направлении исправлять ситуацию. Станки были самых разных типов и изготовлялась на них самая разная продукция – от боеприпасов до химикатов, но между всеми существовала взаимозависимость: если остановится один – остановятся и другие. И в таком случае мне гарантирована смерть. К счастью, за год моей работы ни один станок не сломался.
Ничто в жизни не поколеблет моей веры в возможность чуда: как-то за одним из двух сотен станков я увидел… свою сестру Хенни. Она прошла через «отбор» Менгеле и оказалась в женской части Аушвиц II – Биркенау. Я посмотрел на нее – и мое сердце сжалось и от радости, и от боли. Вместо красавицы с прекрасной кожей и дивными волосами передо мной стояла узница с обритой головой, в лагерной униформе, которая болталась на ее истощенном, измученном голодом теле. Какие страдания ей пришлось перенести! Последний раз мы виделись три месяца назад, когда сошли с поезда, – в день гибели наших родителей. Нам хотелось обняться, вместе погоревать, как-то поддержать друг друга. Но мы не могли даже нормально поговорить: если бы наша родственная связь открылась, нацисты и коллаборационисты наверняка нашли бы способ использовать это против нас.
Хенни изготавливала патроны. На ее рабочем месте было очень жарко, от станка летели искры. Чтобы снизить риск возгорания, ей приходилось стоять в углублении с ледяной водой, которая подавалась из резервуара с системой охлаждения. Целыми днями простаивала она в этой воде, что было губительно для ее здоровья.
И мне на работе часто приходилось промерзать насквозь. Воздуховодов требовалось много, и, чтобы руководить их размещением, я в своей тонкой униформе взбирался на высокую вышку – в снег, в ветер, в суровый мороз. Температура нередко опускалась ниже минус 28 градусов.
…Однажды я проснулся от звона в ушах. Видимо, я случайно заснул, а охранник решил разбудить меня камнем и проделал в моей голове дыру. Он запаниковал, испугался, что убил меня, – ему бы не сошло с рук убийство «экономически ценного еврея». Он попытался остановить кровотечение полотенцем, но потом, видя, что дело плохо, отвез меня в полевой госпиталь. На пути к кабинету, в который охраннику велено было меня доставить, мы проходили мимо операционной, где нейрохирург извлекал пулю из головы нацистского офицера. Не знаю, рассчитывал ли я на что-то или сделал это просто по наитию, но я выкрикнул название оборудования, которое использовал доктор, и что умею его ремонтировать.
В госпитале мне наложили шестнадцать швов. Через четыре дня ко мне подошел доктор, которого я видел в операционной. Это был профессор Нойберт, ведущий нейрохирург и высокопоставленный офицер СС. Он поинтересовался, откуда я знаю названия узкоспециализированного медицинского оборудования.
– Раньше я его делал, – ответил я.
– А можете изготовить такое еще?
– Могу, – сказал я. И добавил: – Конечно, не в нынешней команде…
И Нойберт предложил мне принять участие в изготовлении нейрохирургического операционного стола. На три месяца меня отправили в новую команду, которая занималась его разработкой и реализацией.
Мой отец не преувеличивал важности образования и профессиональных навыков, он, как всегда, оказался прав. Образование и опыт работы спасли мне жизнь – не в первый раз и не в последний раз.
Глава восьмая
Мне не потребовалось много времени, чтобы понять: далеко не каждый немец при нацистском режиме становился жестоким – но он был слаб, и им легко было манипулировать. Медленно, но верно такой человек утрачивал нравственность, а затем и человечность. Он мог весь день пытать людей, а вечером спокойно возвращаться домой к любимой жене и детям. Я видел собственными глазами, как такие люди (а люди ли еще?) отбирали детей у матерей и разбивали им головы о стену. Как после этого они могли есть, спать, разговаривать и играть с собственным детьми? Я до сих пор этого не понимаю.
Иногда эсэсовцы избивали нас просто ради забавы, их ботинки с заостренными носками помогали им в этом как нельзя лучше. Когда мимо проходил заключенный, они делали вид, что не обращают на него внимания, и вдруг изо всей мочи пинали его в то место, где ягодицы соединяются с ногой, и вопили: «Шнель! Шнель!!» Они делали это исключительно для того, чтобы почувствовать садистскую радость, когда другому человеку больно. Раны, полученные в результате такого «развлечения» были глубокими, болезненными и долго не заживали. Единственное, что оставалось пострадавшим, – заткнуть их тряпкой, чтобы хоть кровотечение остановить.
Однажды я получил такой пинок от охранника, который стоял один. Он тоже «посоветовал» мне поторопиться. Но я остановился, посмотрел ему прямо в глаза и сказал: «Интересно, есть ли у тебя душа? Есть ли у тебя сердце? Зачем ты меня бьешь? Может, поменяемся местами? Я буду есть твою еду, носить твою одежду. Тогда и посмотрим, кто тут больше работает…» После чего этот парень меня не трогал.
В другой раз, когда я шел по лагерю, эсэсовец сломал мне нос. Я не промолчал, спросил, почему он это сделал, а он ответил, что я
Один ребенок в Аушвице сказал мне, что хочет стать собакой, когда вырастет.
Он слукавил: с собаками нацисты обращались гораздо лучше, чем с заключенными. Была у нас одна особенно жестокая надзирательница – мы боялись ее. Она неутомимо использовала дубинку для битья и никогда не расставалась со своими немецкими овчарками. Как ласково она с ними обращалась! Называла их не иначе как