Эдди Яку – Самый счастливый человек на Земле. Прекрасная жизнь выжившего в Освенциме (страница 12)
Однажды утром мы строем шли на работу – по десять человек в ряд – и травили анекдоты, чтобы хоть немного поднять настроение. Кое-кто смеялся, и сопровождавшая нас эсэсовка, обожавшая собак, потребовала объяснить, что тут смешного. Я опять не удержался и переспросил у нее: «Смешного? Разве в Аушвице есть над чем смеяться?» Она рассвирепела и ударила меня – целилась в лицо, но попала в грудь. Все бы ничего, если бы под курткой я не прятал тюбик с зубной пастой. Ее удар «сокрушил» тюбик, и паста разлетелась во все стороны. От этого смех только усилился. Она растерялась, но позже отомстила мне.
С ее подачи я получил семь ударов плетью. Меня привязали к лежащему на земле столбу грудью вниз и зафиксировали ноги, после чего два больших и сильных человека по очереди стали меня хлестать. С третьего удара кожа на спине лопнула и потекла кровь. В раны запросто могла попасть инфекция, но перевязать их было негде. Совсем негде.
К тому же наказание еще не закончилось. Три часа мне пришлось простоять голым в тесной клетке, стенки которой были усеяны иглами, – на глазах у всех, кто проходил мимо. Когда я норовил упасть в обморок и начинал сползать, иглы впивались в меня и боль возвращала меня в сознание. Нацисты превратили мою спину в месиво. Следующие три недели я бродил по ночам или спал сидя, опершись на чью-нибудь спину. Когда одна спина переставала служить мне опорой, я падал. И начинал искать другую…
Среди заключенных были и те, кто шел против своих, – коллаборационисты, презренные капо, которых нацисты поощряли за доносы. Наш капо, еврей из Австрии, был настоящим выродком, чудовищем. Он отправил в газовые камеры множество людей за подачки вроде сигарет, шнапса и теплой одежды. Даже собственного кузена не пощадил – тоже отправил в печь!
Как-то во время обхода он заметил шестерых пожилых венгров, которые прервали работу только затем, чтобы согреть руки у бочки для сжигания нефтяного кокса. А что еще им оставалось делать? Ведь заключенные работали без перчаток, и на морозе пальцы просто переставали шевелиться. Он записал их номера, что означало: всех шестерых ждет наказание плетью. А ведь для них это было почти равносильно смертному приговору! Я уже имел опыт в таких делах и знал, что перенесу экзекуцию намного легче. И крикнул капо, чтобы вместо них наказали меня. Он был полным ублюдком, но, к сожалению, не был полным дураком и понимал, что из-за «экономически ценного еврея» у него могут возникнуть неприятности. Тех венгров засекли до смерти. Самое ужасное – то, что он донес на них только из жадности…
После этого случая мое решение оставаться верным себе и сохранять достоинство еще более окрепло. Ох как это было непросто! Вступил в свои права голод. Он отбирал не только физические, но и душевные силы. В одно из воскресений, получив свою порцию хлеба, я отправился за тарелкой супа. А когда вернулся, хлеба уже не было. Кто-то из тех, с кем я жил в одном бараке, а может, и спал на одних нарах, украл мою еду. Некоторые скажут – что же тут такого? Люди пытались выжить, их можно понять. Я с этим не соглашусь. Да, в Аушвице выживали самые приспособленные, но не за чужой счет!
Я никогда не позволял себе забывать, что значит оставаться цивилизованным. Не видел смысла выживать, если ради этого мне придется стать дурным человеком. Я никогда не крал чужой хлеб, не причинял зла другим заключенным и делал все возможное, чтобы помочь своему ближнему.
Пища – дело наживное: сегодня ее нет, завтра она появится. А вот если человек утратил свою нравственность, ее уже не вернешь. Утрачивая нравственность, ты теряешь и самого себя.
МНОГИЕ ОБЫЧНЫЕ ЛЮДИ встали на путь нацизма не по своей воле. Их к этому принудили. Например, когда я работал на заводе, один из охранников иногда подходил ко мне и шепотом спрашивал: «Когда у тебя перерыв на туалет?» Все ведь было расписано не только по часам, но и по минутам! И во время этого перерыва я находил в кабинке банку каши с молоком. Казалось, это мелочи, но мне они придавали сил и вселяли надежду, что в мире еще не перевелись люди, способные проявлять сочувствие и помогать другим.
Но немцы, сохранившие человечность, не всегда могли раскрыть то лучшее, что в них было. Вначале они хотели убедиться, что тебе можно доверять. Ведь помощь еврею могла стоить им жизни. Фашизм – это система, при которой жертвой становится каждый. И угнетатели боятся не меньше угнетенных.
Наша дружба с человеком по фамилии Краусс началась со взаимной симпатии и маленьких услуг, которые он мне оказывал. Он доставлял на завод «ИГ Фарбен» еду для заключенных. Баланду нам привозили в больших бочках, к которым мы выстраивались в очередь со своими жестянками, а потом пустые бочки отвозили обратно. Краусс тайком давал мне немного еды сверх нормы. Хотя баланда была паршивой, даже лишняя ее ложка увеличивала шанс не умереть с голоду. Краусс являлся человеком гражданским, он не был нацистом. За несколько месяцев общения мы с ним довольно хорошо узнали друг друга.
И вот однажды, когда мы остались вдвоем, он сказал, что придумал для меня план побега. В общих чертах план выглядел так: Краусс попросит водителя-курьера пометить одну из бочек с баландой широкой желтой полосой, внутри к крышке бочки будет прикреплена цепь. После того как емкость опустеет, я должен в нее залезть и сильно натянуть цепь, чтобы запечатать себя в бочке. Затем ее погрузят в задний левый угол грузовика. Когда мы окажемся на полпути между Аушвицем и заводом и вокруг будет безлюдно, водитель свистнет. В тот же момент грузовик начнет поворачивать за угол – и я должен тотчас, используя весь свой вес, толкнуть бочку изнутри и скатить ее с грузовика.
Мы тщательно проработали план. Но как я нервничал, залезая в бочку, и в каком был предвкушении! Когда бочку загружали в грузовик, я изо всех сил вцепился в цепь, затаив дыхание, не издавая ни звука. Грузовик тронулся. Ехали мы быстро, и совсем скоро я услышал свист – сигнал, что пора толкать!
Бочка упала и покатилась под гору, а я крутился в ней, как в турбине. Она неслась все быстрее и быстрее, а я все крепче и крепче держался за цепь, пока наконец бочка не врезалась в дерево. Дело обошлось сущим пустяком – парой синяков. План сработал! Я на свободе!
Сработать-то он, конечно, сработал… однако кое-что мы все-таки упустили. Не подумали, что я окажусь на свободе в униформе заключенного концлагеря, с недвусмысленной татуировкой на руке и двадцатисантиметровым номером сзади на куртке. Куда я мог пойти в таком виде? Вечерело и становилось все холоднее, а верхней одежды у меня не было. Пальто осталось на работе. Неужели все пошло насмарку?! Я понял лишь одно: без чьей-то помощи мне не обойтись.
Какое-то время я шел по лесу, пока наконец не набрел на дом. Он казался спрятанным от всего мира. Из трубы шел дым – значит, в нем кто-то есть. Я постучал в дверь, и мне открыл мужчина. По-польски я не говорил, только по-немецки и по-французски, и на обоих языках спросил, не может ли он мне помочь – дать какую-нибудь одежду. Он уставился на меня, а потом, так и не произнеся ни слова, повернулся и направился в глубь длинного коридора, по обе стороны которого располагались комнаты. Он вошел в самую дальнюю комнату, и я с облегчением вздохнул, уверенный, что он мне поможет.
Но вернулся он не с рубашкой или курткой. В его руках была винтовка. Он прицелился в меня – и я развернулся и побежал. Зигзагами, уклоняясь от его выстрелов – первого, второго, третьего… пуля от шестого попала мне в левую голень.
И все же мне удалось от него скрыться. Я оторвал кусок рубашки и наложил жгут, чтобы остановить кровотечение, не переставая думать о том, что же мне делать дальше. И с ужасом понял: мне ни за что не выжить, если местные поляки оказались такими же врагами, как немцы.
Мне оставалось только одно – вернуться в Аушвиц.
Я захромал обратно в гору, на место, через которое должна проходить последняя смена рабочих, возвращающихся с завода в лагерь. Я знал, что процессия будет довольно шумной: топот множества вышагивающих ног, выкрики охранников, лай собак. Спрятавшись на обочине дороги, можно было в подходящий момент незаметно присоединиться к проходящей толпе.
Мне это удалось. Я вернулся в Аушвиц, в свой прежний барак, и нацисты так и не узнали о моем побеге. Однако болезненное напоминание о нем прочно засело в моей ноге…
Ненавижу ли я подстрелившего меня поляка? Нет. Я никого не ненавижу. Он просто был слаб и наверняка испугался не меньше моего. Позволил страху взять верх над нравственностью. И я уверен, что на одного жестокого человека обязательно найдется и один добрый. Ведь и тогда я смог прожить еще один день только благодаря хорошим друзьям…
Глава девятая