Эдди Яку – Самый счастливый человек на Земле. Прекрасная жизнь выжившего в Освенциме (страница 14)
Доктор Киндерман раздобыл лекарства и для моей сестры. После нескольких месяцев стояния в ледяной воде у нее началась гангрена и ей потребовались инъекции. Когда в лагере наступало некоторое затишье, мне удавалось устраивать короткие встречи с сестрой. В дальнем конце нашей части лагеря был общий забор с территорией, где находились женщины. При большом везении мы с Хенни могли поговорить через забор несколько минут. Долгое время мы общались только так…
Глава десятая
По утрам под звон колокола нас выводили на перекличку. 18 января 1945 года колокол разбудил нас в 3 часа ночи. После переклички нам объявили, что сегодня мы не идем на работу, а пешком отправляемся в Германию…
Нацисты терпели одно поражение за другим. Русская армия приближалась и находилась всего в двадцати километрах от Аушвица. Руководство лагеря запаниковало: ведь все, что здесь с нами творили, могло раскрыться. Поэтому было принято решение эвакуировать лагерь со всеми его подразделениями, а крематории взорвать. Заключенных предполагалось перевести в другие лагеря, расположенные на территории самой Германии. Эта акция известна сегодня как «Марш смерти из Аушвица», во время которого погибло около пятнадцати тысяч заключенных. Одни замерзали насмерть. Многие просто падали в изнеможении, и нацисты сразу же стреляли им в рот. Мы шли по снегу целую вечность под звуки выстрелов, которые обрывали одну жизнь за другой.
Это было самое тяжкое испытание в моей жизни. Температура опустилась ниже минус 20 градусов. Три дня мы шли без пищи и воды. Но у меня все-таки был Курт… Мы добрались до города Гливице, где нас разместили на втором этаже заброшенного здания. И вот тут-то Курт сказал, что больше не может сделать ни шага…
Он сказал: «Эдди, я не пойду дальше». И на меня накатило отчаяние. Я не хотел, я просто не мог увидеть, как застрелят моего самого лучшего в мире друга! И начал лихорадочно искать место, где можно спрятаться.
На нижнем этаже, в душевой, я заметил в потолке люк. Отыскав лестницу, заглянул в него в надежде обнаружить пространство, которое может послужить укрытием. И вздрогнув от неожиданности и испуга, увидел, что там уже прячутся три человека! Причем они испугались гораздо больше, чем я, приняв меня за нациста. Я сообщил о своем открытии Курту, и он к ним присоединился. Снаружи я прикрыл убежище большим куском дерева, который нашел поблизости. Конечно, перед этим я обнял Курта и попрощался с ним. Если у него теперь появилось хоть полшанса выжить, я был готов вновь присоединиться к «Маршу смерти». Мне и самому очень хотелось выжить. Хотя бы для того, чтобы, возможно, когда-нибудь встретиться с Куртом снова…
НАКОНЕЦ МЫ ДОБРАЛИСЬ ДО СТАНЦИИ, и нас стали грузить в поезд до Бухенвальда – по 30 человек в открытый вагон. Холод стоял жуткий. К счастью, в нашем вагоне оказался портной – и он придумал, как нам не замерзнуть насмерть. Велел всем снять свои куртки и соорудил из них огромное одеяло. Так мы и лежали под ним, словно мертвецы, высунув лишь головы, в течение четырех или пяти дней дороги до Бухенвальда. Благодаря этому гениальному изобретению мы смогли сберечь тепло и выжить.
Пока мы ехали, часто падал снег. На одеяле образовался почти полуметровый сугроб, и, если хотелось пить, достаточно было протянуть руку и взять горсть снега. А еды не давали. Но на территории Чехословакии к поезду иногда подбегали женщины и бросали нам хлеб. Одна буханка на 30 человек, конечно, немного, но все же гораздо лучше, чем ничего. И это было еще одним подтверждением того, что хорошие люди в мире не перевелись! И вселяло надежду, которая является топливом не только для души, но и для тела.
Самая совершенная машина из когда-либо созданных – человеческое тело – не может работать без поддержки человеческого духа. Можно протянуть несколько недель без еды, несколько дней без воды, но как прожить без надежды, веры в людей, без дружбы и взаимопомощи? Никак! Без них человек очень быстро сломается и погибнет. Если бы не то одеяло, мы бы вошли в число тех, кто не доехал до Бухенвальда живым.
В других вагонах было полно замерзших мертвых тел. Я убедился в этом воочию, потому что по прибытии в Бухенвальд мне приказали их выгружать и отвозить в крематорий. На тележке, которая представляла собой большой деревянный ящик на автомобильных колесах. Я загружал в тележку по десять тел и тащил ее к крематорию. И так раз за разом. И вдруг, когда я схватил за ноги очередного мертвеца, он резко сел и заговорил. У меня чуть сердце не остановилось! Он сказал мне по-французски: «Прошу вас, достаньте фотографию из моего кармана… Я женился три недели назад, моя жена не еврейка. Расскажите ей, что случилось». Я заплакал. Слов у меня не было. Он был совсем молодой, не старше двадцати лет, и умер, когда я его еще не вытащил из вагона. Я взял фотографию…
ТАК Я ВЕРНУЛСЯ В БУХЕНВАЛЬД – свой первый лагерь, куда меня отправили в 1938 году, когда весь этот кошмар начал набирать силу. Нацисты загнали нас в огромный ангар, а сами стали думать, что делать дальше. Я понял, что отсюда никуда не денешься – считай я уже покойник. Нацисты сходили с ума и становились все более жестокими по мере того, как приближалось полное поражение Германии в войне. Так, один гауптшарфюрер СС, получивший прозвище «бухенвальдский палач» за особо изощренные пытки и умерщвление заключенных, распинал священников вверх ногами, сжигал заключенных белым фосфором, подвешивал на деревьях, как это делали в Средневековье.
На третью ночь моего пребывания в лагере в ангар зашел эсэсовец и крикнул: «Инструментальщики среди вас есть?»
Немного поколебавшись, я поднял руку.
Никакого другого шанса у меня не было. Бухенвальд означал для меня верную смерть. Может, это возможность попасть в другое место? Так и вышло: меня перевели в Зонненберг – лагерь всего на двести человек, находившийся неподалеку от Шварцвальда. Мне снова улыбнулась удача! Следующие четыре месяца было намного легче. Я попал в специализированный механический цех компании «Аума» в двадцати километрах от лагеря. Каждое утро меня отвозил туда водитель, и я с шести утра до шести вечера работал за станком на подземном заводе, морозы мне были больше не страшны. Конечно, я оставался узником: меня приковывали к станку пятнадцатиметровой цепью – именно такая требовалась длина, чтобы я мог вокруг него передвигаться. И опять-таки на шее у меня висела табличка с уже знакомым напоминанием: если я семь раз допущу брак, меня повесят.
В мои обязанности входила подгонка довольно сложных деталей, что требовало абсолютной точности. Ошибешься на долю миллиметра – и деталь испорчена. Так что я должен был быть очень-очень внимателен и осторожен в течение всех двенадцати часов.
На соседних станках работали другие заключенные: мой сосед стоял достаточно близко, и мы могли бы общаться, но он говорил только по-русски, поэтому общения не получилось. Волей-неволей мне приходилось контактировать только с охранником, который приковывал меня цепью к станку, а по вечерам отвозил обратно в концлагерь. Вообще-то он должен был проверять меня каждые три часа, приносить пайку хлеба и отпускать в туалет, но он сильно пил и часто подолгу не появлялся. Один раз мне «приспичило», и я не знал, что делать. Недолго думая я снял заднюю панель станка и из запасной ветоши соорудил в нем нечто вроде уборной, чтобы помочиться, а потом поставил панель на место. Если бы охранник застукал меня, то за такое дело я поплатился бы жизнью. Но уж если бы пришлось умирать, я предпочел бы умереть с достоинством.
Вечно пьяный охранник был невероятно раздражителен, даже для эсэсовца. Иногда он избивал меня без всякой причины – просто потому, что день не задался или он хватил лишнего. Когда мы возвращались в лагерь, он с угрозой в голосе вразумлял меня: «Смотри… Об этом никому ни слова. Если что-то ляпнешь, прострелю тебе спину и скажу всем, что ты пытался бежать. Сам знаешь, кому больше поверят – мне или мертвому еврею». Под «этим» подразумевались его пьянство и побои.
Однажды он сказал, что меня хочет видеть один из руководителей завода. «Ну все, – решил я. – Наверное, семь раз допустил брак, и меня поведут на виселицу». Я повернулся к русскому за соседним станком и объяснил ему жестами, что он может забрать мой хлеб. И сказал, хотя он вряд ли меня понял: «Там, куда я иду, хлеб не нужен».
Фамилия человека в медицинском халате и с совершенно седой головой, перед которым я предстал, была Гох. Мне подумалось, что он чуть ли не вдвое старше моего отца. Я стоял понурясь, ожидая, что вот сейчас он на меня накричит и меня поведут на виселицу. Ничего подобного! Он говорил очень мягко. Спросил, не сын ли я Исидора, и, услышав мой ответ, разрыдался. Оказалось, что во время Первой мировой войны они вместе с отцом были в плену. Он был взволновал и твердил, что очень сожалеет о происходящем, но у него слишком мало возможностей что-то сделать. «Эдди, извини, – говорил этот седой человек, – я не могу помочь тебе сбежать. Но на работе ты каждый день будешь получать дополнительную порцию еды. Увы, это все, что в моих силах. И пожалуйста, уничтожай то, что не сможешь съесть».