Эдди Яку – Самый счастливый человек на Земле. Прекрасная жизнь выжившего в Освенциме (страница 15)
И действительно, после этого разговора в отделении для инструментов моего станка я ежедневно, в начале смены, находил еду: хлеб, молочную кашу, а иногда даже салями. Это было как нельзя кстати, ведь к тому моменту мы, выжившие заключенные, превратились в ходячие скелеты. Пищеварительная система настолько пострадала от голода и некачественной пищи, что есть было очень трудно. С кашей я все-таки справлялся, хотя приходилось нести ее в туалет и разбавлять водой, чтобы переварить, – молоко было слишком жирным. К салями я вообще не прикасался – она бы меня просто убила. Отдавать ее другим заключенным тоже было нельзя – ведь так я мог подставить друга моего отца. Приходилось от нее избавляться, измельчая с помощью станка. Из-за голода мы разучились есть! Но опять-таки – проявленная Гохом доброта помогала не сдаваться.
Разумеется, одна лишь доброта не могла восстановить мое здоровье – я был тогда очень слаб, но она показала, что не все ненавидят нас, евреев. А это было очень важно! Я смог сказать самому себе: «Эдди, не сдавайся! Если ты решишь, что жизнь больше не имеет смысла, ты долго не протянешь». Где есть жизнь, там есть и надежда. А где надежда, там и жизнь…
Через четыре месяца русские были уже совсем близко. Ночью над лагерями стали летать английские и американские самолеты, начались бомбардировки. Мы слышали взрывы даже на заводе, глубоко под землей. Однажды вечером бомба упала прямо на завод. Взрывная волна дошла до этажа, где я работал, свалив меня на пол. Неподалеку разгорался огонь, охранники носились по зданию с криками: «Бегите! Бегите!» Но как я мог убежать – ведь я был на цепи! Наконец мне удалось докричаться до одного из охранников, и он прибежал, чтобы отцепить меня от станка. Когда мы выбрались на поверхность, он вдруг понял, что я не просто пленный, а еврей. В какую же ярость он пришел из-за того, что рискнул своей жизнью ради моего спасения! Он так сильно ударил меня рукояткой пистолета, что рассек лицо. И снова головные боли не отпускали меня несколько недель.
Лицо мне зашили и вернули к работе в другой части завода, которая находилась еще глубже под землей. Я оказался на сборочной линии коробок передач. Нацистам они были очень нужны для всех видов машин – не только легковых и грузовых, но и для танков, артиллерии. Не знаю, куда эти коробки отправляли в таких количествах, но было ясно: это агония – Германия проиграла войну.
Через две недели после начала бомбардировок нас снова решили эвакуировать. Но на этот раз у нацистов не было вообще никакого плана. Они просто бежали от русских, но вскоре настолько приблизились к американцам, что вынуждены были повернуть назад. В итоге мы крюками и зигзагами прошли почти 300 километров.
МЫ ДЕНЬ ОТО ДНЯ СЛАБЕЛИ, а нацисты впадали во все большее отчаяние. Нацистам тоже хотелось сбежать – каждую ночь некоторые охранники ускользали в темноту, бросая свои посты.
Мы шли по одной из широких немецких дорог с дренажными канавами по обе стороны. Под дорогой эти канавы часто соединялись трубами – по ним вода стекала с одной стороны дороги на другую. И я увидел свой шанс сбежать. Однако для этого требовалось некоторое оснащение…
Дело в том, что по дороге я наткнулся на несколько деревянных бочек из-под квашеных огурцов с большими и прочными крышками. Две такие крышки я взял с собой. Другие заключенные решили, что я свихнулся. Что это за сумасшедший немецкий еврей, который, и без того еле волоча ноги, тащит два больших бесполезных куска дерева? Когда мы останавливались передохнуть, я садился на крышки, чтобы охранники их не заметили. Однажды поздним вечером мы наткнулись в поле на брошенного коня. Бедняга был совсем тощим, даже худее меня! Тем не менее начальник колонны решил, что это удачная возможность неплохо поужинать. Он объявил, что здесь мы переночуем и наедимся горячего супа. В предвкушении еды все охранники и заключенные сбились в одну кучу.
«Сейчас или никогда!» – подумал я.
Когда стало совсем темно, я сбежал с дороги и прыгнул в канаву, а потом залез в дренажную трубу под дорогой. Крышки были при мне. Я оказался в холодной воде, которая текла так быстро, что я почти сразу потерял обувь. Однако я настолько устал и замерз, что глаза мои стали смыкаться сами собой. Почувствовав, что не в силах бороться со сном, я пристроил крышки по обе стороны от себя и позволил себе забыться.
Не знаю, как долго я спал. Но, проснувшись, обнаружил, что обе мои крышки снаружи изрешечены пулями. Тридцать восемь в правой и десять в левой. Оснащение не подвело! Без него мое мертвое тело стало бы обедом для крыс. Вот почему я никогда не видел, чтобы кто-нибудь вылезал из этих труб! Перед тем как мы двигались вперед, эсэсовцы напоследок простреливали трубы из автоматов.
Когда я вылез из трубы, никого вокруг уже не было. Свобода?! Радоваться пока было рано. Я взял камень и до крови расцарапал татуировку на руке, чтобы ее не было видно. После долгого пути я увидел дом, очень похожий на тот, из которого в меня стреляли в Польше. Было раннее утро, но я постучался. Ждать пришлось недолго – в дверях появилась девушка лет семнадцати-восемнадцати.
«Не бойтесь! – сказал я на чистом немецком. – Я немец, как и вы. К тому же еврей. Узнайте, пожалуйста, может ли ваш отец или брат одолжить мне пару обуви. Больше мне ничего не надо».
Она позвала своего отца – это был мужчина лет пятидесяти. Он перевел взгляд с моей руки, из которой все еще шла кровь, на мою бритую голову, и из его глаз потекли слезы. Он протянул мне руку и пригласил зайти в дом. Я отказался. Не доверял людям, наученный горьким опытом.
Мужчина настоял, чтобы я взял у него не только обувь – настоящие кожаные туфли, каких я не носил уже три года, но также джемпер и кепку с твердым козырьком. Я тут же выбросил свою полосатую. Он предложил мне переночевать на сеновале, в тридцати метрах от дома, и пообещал, что утром окажет мне всяческое содействие.
Ночь я провел на сеновале, но рано утром потихоньку выбрался оттуда и прошел четыре километра до Шварцвальда, чтобы спрятаться от всех. Для ночевки я нашел пещеру, но это оказалось не лучшее место для отдыха, так как ночью там проснулись сотни летучих мышей, которые стали кружить надо мной, задевая голову. Хорошо еще, что у меня не было волос!
На следующий день я подыскал другую пещеру, в которой меня наверняка никто бы не смог найти. Она была настолько глубокой и темной, что иногда я сам с трудом находил выход из нее. Ел я слизней и улиток, которых удавалось найти. Однажды в пещеру забежала невесть откуда взявшаяся курица – я набросился на бедняжку и убил ее голыми руками. Я был ужасно голоден, но мне не удалось развести огонь, чтобы ее приготовить, с камнями и палками ничего не вышло. К тому же в находившемся поблизости ручье вода оказалась отравленной. Сил совсем не оставалось, я уже не мог ни ходить, ни стоять…
Я решил: больше не могу. И подумал, что если кто-то меня застрелит, то окажет мне услугу. На четвереньках я дополз до шоссе, поднял голову и увидел танк… американский танк!
О эти замечательные американские солдаты! Никогда их не забуду. Они укутали меня в одеяло, и только через неделю я очнулся, оказавшись в настоящей больнице. Вначале подумал, что совсем рехнулся: вчера вроде сидел в пещере, а теперь лежу в кровати, на белых простынях, а повсюду снуют самые настоящие медсестры.
Главврач, профессор с огромной бородой, время от времени подходил ко мне и проверял, как я себя чувствую. Но сколько бы я ни спрашивал, как он оценивает мое состояние, доктор говорить не хотел.
Я и сам знал, что до хорошей физической формы мне очень и очень далеко. Но возможно ли вообще преодолеть это «расстояние»? Ведь я переболел холерой, брюшным тифом и прочими болезнями и весил двадцать восемь килограммов. Как-то ко мне подошла медсестра по имени Эмма. Она приложила голову к моему одеялу, в районе груди, чтобы проверить, дышу ли я. Воспользовавшись моментом, я схватил ее за руку и произнес: «Эмма, я не отпущу твою руку, пока ты мне не скажешь, что говорит доктор!» И заплакал.
Она прошептала мне на ухо: «Вероятность, что ты умрешь, примерно шестьдесят пять процентов. Если тебе повезет – ты выживешь».
В тот момент я пообещал Богу, что стану совершенно другим человеком, если останусь в живых. Что я навсегда покину немецкую землю, которая дала мне все, а потом все отобрала. Пообещал, что посвящу оставшуюся жизнь тому, чтобы уменьшить огромный и, по большому счету, невосполнимый ущерб, который нацисты нанесли миру. И что каждый день буду проживать как последний.
Я верю, что если человеку удается сохранить свою нравственность и держаться за надежду, то его тело способно творить чудеса. И тогда наступает завтра. Если ты мертв, то мертв, но там, где есть жизнь, там есть и надежда. Почему бы не дать шанс