Эдди Яку – Самый счастливый человек на Земле. Прекрасная жизнь выжившего в Освенциме (страница 17)
Когда-то я не понимал слов отца: долг тех, кому повезло больше, – помочь тем, кому повезло меньше; отдавать гораздо приятнее, чем получать. Теперь я не только понял, но и прочувствовал их на собственном опыте.
В мире всегда найдется место чуду, даже когда все кажется безнадежным. А когда чуда не происходит, ты способен сотворить его сам. Даже простым проявлением доброты ты можешь спасти человека от отчаяния и тем самым спасти его жизнь. Это и есть величайшее чудо из всех возможных…
Глава двенадцатая
Я не чувствовал себя в Европе как дома. Трудно было забыть, что тебя окружают люди, которые даже не попытались остановить преследования, депортации и уничтожение моего народа. Из Бельгии было депортировано двадцать пять тысяч евреев – выжили из них менее тысячи трехсот.
В Брюсселе мне иногда казалось, что я со всех сторон окружен коллаборационистами. Ведь люди, выдавшие моих родителей, вполне могли сидеть за соседним столиком в кафе и спокойно пить кофе. Евреев выдавали из ненависти, антисемитизма, страха и даже жадности. Многие еврейские семьи были убиты потому, что соседям просто приглянулись их вещи.
Однажды мы с Куртом гуляли по брюссельской рыночной площади, и вдруг я увидел такое, что вначале не поверил своим глазам. Я указал Курту на мужчину в отличном, до боли знакомом костюме.
– Видишь того человека? – спросил я. – Могу поклясться, что на нем мой костюм!
– Ты шутишь, Эдди?
– Нисколько, – ответил я. – Я пойду за ним.
Мы следовали за этим человеком, пока он не повернул в уличное кафе. Я подошел к нему и сказал прямо, без обиняков, что на нем мой костюм, и спросил, где он его взял. Мужчина делано возмутился, заявив, что, видно, я сошел с ума и костюм пошит специально для него. Но я-то знал, что он лжет. Это был уникальный костюм с никерброкерами для велосипедной езды, который невозможно было спутать ни с каким другим, – мне сшили его на заказ в Лейпциге. Тогда я нашел полицейского и обратился к нему:
– Видите вон того человека в кафе? Он украл мой костюм.
– Так, – сказал полицейский. – Сейчас попросим его снять пиджак.
Мужчина долго артачился, но потом наконец уступил. И конечно, на пиджаке оказался ярлык замечательного портного, у которого я был в Лейпциге перед войной. Этот самый обыкновенный вор не смог даже прочитать немецкую надпись на ярлыке и не без смущения согласился вернуть мне костюм. Да, это был просто вор, но настоящие коллаборационисты, на руках у которых была еврейская кровь, до сих пор свободно разгуливали по улицам Брюсселя.
Однажды во время прогулки я наткнулся на капо из Аушвица, того выродка, который отправил на смерть множество евреев, хотя и сам был евреем. Он был жив и свободен! Я пошел в полицию и сказал, что его надо арестовать, но мне посоветовали… обо всем этом забыть. Оказывается, этот негодяй женился на дочери влиятельного брюссельского политика, и полиция просто не хотела с ним связываться.
Мы с Куртом решили сами рассчитаться с ним за все злодеяния, выбрав подходящий момент, но он нас узнал и стал намного осторожнее: перестал появляться на улице один, возможно, нанял телохранителей, и всегда ходил с двумя немецкими овчарками. Как и многие другие преступники и убийцы, он так и не получил по заслугам…
БЕЛЬГИЙСКИЕ ВЛАСТИ никак не могли определиться с тем, что со мной делать. Как беженцу мне разрешалось находиться в Брюсселе всего шесть месяцев. И это несмотря на то, что я подписал контракт на два года и должен был выполнять свои обязательства перед заводом!
Да, забыл рассказать еще вот о чем: я выполнил просьбу парня, который умер, не успев сойти с поезда в Бухенвальде. Навел справки и нашел его жену, фото которой у него взял. Когда мы встретились, я сказал, что в последние минуты жизни муж думал о ней. Она была очень тронута и пригласила меня поужинать вместе с ее семьей. Я приехал в красивом костюме, с цветами и пирожными, но сразу почувствовал себя нежеланным гостем.
«А… – нахмурился отец. – Вы тоже еврей». Я уехал, не дождавшись ужина, сказав этой женщине, что мы не можем стать друзьями. Если ее семья против этого.
Нам, евреям, выжившим в концлагерях, было очень трудно вписаться в бельгийское общество. Антисемитизм по-прежнему процветал, и у нас по-прежнему было мало доверия к этому миру. Мы видели ужасы, которые те, кто через них не прошел, никогда не смогут себе даже представить – в том числе и люди с самыми добрыми намерениями и огромным желанием проявить к нам сочувствие. Единственным человеком, который действительно понимал, что я пережил, был Курт. Но ведь мы, вполне естественно, не могли всегда оставаться вместе! Он нашел замечательную девушку по имени Шарлотта, с которой они поженились в феврале 1946 года.
А потом и я, хоть и боялся никогда больше не найти в этом мире ни своего места, ни своего человека, встретил женщину, которую звали Флор Молхо. Родилась она в сефардской еврейской семье в греческих Салониках, но выросла в Бельгии. Мы встретились, когда она работала в ратуше брюссельского муниципалитета Моленбек, где в послевоенный период выдавали талоны на питание.
Однажды я зашел туда обменять на талоны карточку двойного пайка. Флор была в своем кабинете, но кто-то из служащих сообщил ей о посетителе – мужчине с характерной татуировкой. Она многое слышала о концентрационных лагерях и старалась пообщаться со всеми, кто там был, поэтому сразу же вышла ко мне. Да, с моей стороны это была любовь с первого взгляда! Я сразу же заявил, что хочу дать ей все на свете, забрать, увезти ее куда-нибудь и вместе с ней начать новую жизнь. Она рассмеялась. А позднее сказала коллегам, что один из освобожденных узников концлагерей предложил увезти ее за границу. Их это позабавило…
Во время войны Флор очень повезло. Когда германские войска в мае 1940 года вторглись в Бельгию, она работала в муниципалитете, но нацисты не знали, что она еврейка. В условиях тотального дефицита и запретов, которые чего только не коснулись – начиная с американской музыки и кончая свободой передвижения ночью по улицам, трудностей у всех стало больше, но в целом жизнь Флор мало изменилась. Она продолжала работать и оставалась дома до 1942 года, пока ее не вызвали в местную штаб-квартиру гестапо. Ее выдал коллега, который хотел пристроить на ее место свою жену. Флор сообщили, что в совете она больше не работает, и приказали явиться 4 августа в бывшие военные казармы в Мехелене для депортации. И дали список вещей, которые нужно взять с собой, – нож, вилку, ложку и одеяло.
За несколько дней, остававшихся до депортации, начальник Флор (уже бывший!), узнав о том, что ее ожидает, с помощью бельгийского движения Сопротивления организовал ее побег во Францию под вымышленным именем. Она решила назваться Кристиан Делакруа, что буквально означает «христианка креста», то есть выбрала самое что ни на есть христианское имя. Следующие два года она провела в Париже, известная всем (кроме своего брата Альберта и невестки Мадлен, с которыми жила в одной квартире) как Кристиан Делакруа.
Когда в августе 1944 года Париж был освобожден, она с многотысячной толпой чествовала на Елисейских Полях Шарля де Голля на параде победы. Через несколько недель она вернулась в Брюссель.
Флор влюбилась в меня не сразу. По правде говоря, сначала она испытывала ко мне только жалость. Я нисколько на нее за это не обижаюсь! Ведь я был тогда явно не подарок. На мне оставалось множество шрамов, головными болями из-за удара рукояткой пистолета я страдал не только в то время, но и еще много лет. Ну а чего стоили жуткие болезненные фурункулы по всему телу, от которых я пытался избавиться с помощью серных ванн? Само собой, это не добавляло мне привлекательности.
Во время одного из наших первых свиданий мы с Флор пошли в кино. А у меня на спине как раз появился очередной фурункул, мне было больно, и я все время ерзал.
«Да что с тобой не так? Почему ты не можешь сидеть спокойно?» – прошептала Флор, а я не знал, что ответить. Вернувшись домой, я попросил Курта вскрыть нарыв, чтобы стало полегче.
Тем не менее мы продолжали встречаться и постепенно влюблялись друг в друга все сильнее. Ведь любовь, как и все хорошее в жизни, требует времени, работы и сопереживания. 20 апреля 1946 года мы расписались. Мой босс, мистер Антчерл, который был чрезвычайно добр ко мне, предложил сопровождать невесту к алтарю, а саму церемонию провел бывший начальник Флор, спасший ее от лагеря. На нашем бракосочетании Фортюни, мама Флор, плакала от счастья. Эта замечательная женщина радушно приняла меня в свою семью и относилась ко мне как к сыну. Так у меня появились сразу и жена, и мама.
Мы с Флор были очень разными людьми, но именно это меня и очаровывало. Я был рассудительным, организованным, мне нравилось работать с числами и механизмами. Она же любила знакомиться с новыми людьми, слушать музыку, ходить в театр, готовить вкусную еду.